В теперешних ненастях Хохлов вынужден был отправиться в Лавровскому предложить себе временное убежище. С каждым километром шоссе метель лишь усиливала туман, и он несся вперед, словно его жизнь зависела от этой медленной поездки. Встреча с бывшей девушкой оставила глубокий след, и Хохлов не мог отделаться от чувства вины и ненависти к самому себе....
Ольга в своем «шторном» ателье частенько создавала для них немыслимые наряды и долго совещалась с родителями партнерши, хороши они или плохи, особенно перед показательными выступлениями. Перед ними начинались жуткая суета и ажиотаж, все перезванивались и сообщали друг другу, что выступать будут на большой арене, а потом выяснялось, что нет, все-таки в клубе, а после все менялось, и начинали опять готовиться к арене… и снова к клубу. «Большой ареной» считались дворцы спорта, вроде Лужников, а клубы были каждый раз разные, самое главное — чтобы был подходящий танцпол!
Хохлов в этом ни черта не понимал.
"В клубе, где Степка выступал в эту пятницу, было очень много народу, и на столиках стояли таблички с номерами — кому где сидеть. Родители волновались, громко разговаривали с чадами, стараясь перекричать музыку, которую включили «для разогрева».
Столик, за которым сидели Пилюгины, и Хохлов с Ариной, и еще Степкина партнерша с родителями, стоял у самого танцпола, и на нем красовался номер три, и Хохлов этим гордился. Номер три означал, что Степка высоко взлетел в неведомой ему табели о рангах и у него высокий рейтинг, а Хохлов искренне считал, что делом стоит заниматься только для того, чтобы быть в нем первым, самым лучшим, иначе и заниматься не стоит!
Растрепка сидел у Ольги на коленях и все порывался занять свободный стул, но мать не спускала его с рук, словно боялась, что если спустить, то с ним что-нибудь случится.
Арина протолкалась от барной стойки, принесла какие-то соки и крохотные бутербродики на блюде.
Степка, которому не разрешили допить сок, от нечего делать стал приставать к барышне.
— Натах, — спрашивал он. — А мне Вован сказал, что ты волосы красишь!
— А сам-то не красишь? — томно отвечала барышня, стреляя в него глазами.
— Я?! Не-а! А ты красишь, да?
— Ничего я не крашу! Это мой натуральный цвет.
