В глубокой темноте проступают силуэты людей — один спит крепко, другой — прерывисто хрипит, словно не живой. В центре комнаты стоит девушка с приятным голосом Полина, но её лицо скрыто в тени. Выражение ее глаз передает боль и тревогу, окутывающую комнату и каждую дышащую вещь....
- Если вы не хотите разговаривать с этой дамой, я её выпровожу.
- Спасибо, Нина, - делаю вид, будто знал, что рубежи этого кабинета настолько неприступны. - Пусть Надежда Андреевна проходит.
- Нахалка! - одёргивает кофточку Наденька, всклокоченная, недовольная, и сама захлопывает дверь перед носом у Нины, а потом со всего размаха припечатывает к столу свою сумку. - Это ты его забрал из больницы, Берг?
Собственно, в том, что она приедет именно ко мне, когда Ефремыча заберут, я и не сомневался. Но жду, что же она добавит ещё.
- Скажи, падла, что это ты, и я выдохну, наконец, с облегчением, - поднимает она сумку и снова шарахает ей об стол.
- Хочешь сказать...
- Ой, всё, всё, - вытягивает она вперёд руку. - Можешь не ломать со мной эту комедию. Грому уже сообщили, Селиванов уже рубаху на груди рванул: а докажи, что это я.
- Наигралась в мужские игры?
- Да пошёл ты, Берг! Пошли вы все! - сметает она со стола бутылку с водой, стаканы, всё, что попалось ей под руку.
Она направляется к выходу, но, словно потеряв ориентацию, вместо распахнутой Ниной двери неожиданно врезается в стену. Схватившись за голову, Надежда медленно сползает на пол, пока мы кидаемся к ней с Ниной одновременно.
- Женщина, что с вами? - Нина оказывается ближе, и я отправляю её за водой, когда худенькие плечи Наденьки начинают трястись от рыданий.
- Надь, пожалуйста, - прижимаю я её к себе. Как бы я ни был на неё зол, как бы ни ненавидел, но вид избитой, покалеченной собаки, которая недавно так зло кусала меня за ноги, терзает душу. - Выпей! - сую ей воду, что уже принесла секретарь.
Она слушается. Клацает зубами о стакан. Руки её трясутся, губы тоже. И всю её колотит такой крупной нервной дрожью, что Нина одними губами предлагает «скорую», а я отвечаю ей кивком.
