В глубокой тишине души, голос становится все слабее. Разноцветное сияние гирлянд растворяется в бесформенную пелену. Жизнь завершается, но опыт и мудрость остаются лишь воспоминаниями. Каждое детское сердце — свеча в темноте, а каждый член команды — тень, мерцание которой светит на дальню сторону. Такой он был когда-то: верен слову и всегда готов учиться новому. Теперь же, сын будет совершать те ошибки, что и он сам сделал....
Что дядя Федя скажет?» — в отчаянии подумала она.
Но Костя уже властно взял ее вялую ладошку своей сильной рукой. Велел:
— Веди.
В комнате — сразу расположился как хозяин. Достал из мини-бара бутылочку коньяку, орехи. Открыл, хлебнул, передал ей:
— Аперитив.
— А в пятнадцать лет разве алкоголь можно?
— Ой! — хихикнул он. — Сельдь, так это ведь ты нарушила закон! Меня к себе в номер привела. Тебя теперь могут за совращение малолетних привлечь! Лет пять дадут.
Она отчаянно покраснела. А Костя цыкнул:
— Быстро пей, пока я в полицию не заявил!
И снова она послушно исполнила его волю, глотнула обжигающего пойла.
— Умничка. Прямо хоть женись на тебе.
Арина опустила голову. Промолчала.
— Девки на моем курсе в таких случаях говорят: «Сначала пиписку отрасти!» — хихикнул Костя. — А ты чего такая вялая, сельдь?
— У меня мама умерла, — вырвалось у Арины.
— И че? Кайф. Бабки. Свобода! Я б только радовался.
— А у меня хорошая мама была, — вздохнула девушка.
— Да неужели? — хмыкнул он.
— Не говори так!
— У нас пока свобода слова. У нормальных матерей счастливые дети. — Он скрипнул зубами. — А из тебя что выросло?
«Откуда он знает? Так много знает — обо мне?!»
Но Косте уже надоело вести беседы. Решительным тоном он подвел итог:
— В любом случае моя волшебная кора дуба исправит любой трабл[1].
Вытащил из внутреннего кармана трубочку папиросной бумаги, какие-то ошметки в целлофане — по виду и правда похоже на дерево, пахнет опилками.
— Ножницы мне подай.
Она притащила маникюрные. Пока Костя священнодействовал, робко напомнила:
— Тебе щеки надо помазать.
— Надо — бери сама и мажь, — отрубил он.
Арина в ответ промолчала. Но мазь положила на стол. Константин к тюбику не притронулся. Ловко скрутил две сигаретки. Одну протянул ей и глумливо произнес:
— Командир корабля желает вам счастливого полета.
Щелкнул зажигалкой — однако папироски не поджег. Сердито произнес:
— Чего ты трясешься? Смотреть противно.
— Боюсь, — честно призналась она.
— Чего? Говорю тебе: кора дуба — лекарственное растение. Оно не запрещено.
— Другого. У меня ведь настоящее видение было. От единственной затяжки. Когда мы березу курили.
— Счастливка, — вздохнул он. — Это бывает: когда не по-детски вштыривает. С ерунды.
— А что сейчас со мной будет?
— Тебе будет хорошо.
— А что я увижу?
— Сельдь, да без разницы, что ты увидишь.
