Даже меня не страшился. Вот то-то его и сгубило.
Иоанн грубо столкнул Петра прочь, и мать обняла своё дитя. Её пылкие объятия лишь больше передали ту дрожь, коей исполнилась Варвара.
Иоанн поднялся с трона, взводя руку пред собой. Его будто бы ослепший взор окинул палату.
- Его сгубило, и всех вас, - молвил царь, осеняя Сицких крестным знамением.
…
«А ты думал, у меня нету на тебя управы, пёс?» вздыхал Иоанн, откидывая тяжёлую голову назад.
Дни мерно сменяли друг друга, вновь и вновь.
Наступила грязная и тягостная весна.
Этим ранним утром всё стихло. Последняя ночная звезда будто бы не теряла надежды что-то узреть в мире людском, прежде чем погаснуть в далёком небосводе.
В этих сумерках Иоанн брёл по двору, отчаявшись найти сон в эту ночь. Он ступал кругами – всяко, так говорили следы на мягкой сырой земле.
Глубокое дыхание пыталось наполнить грудь Иоанна жизнью, но нынче был иной воздух. Он был полон непосильного гнёта, и по сему прогулка ничуть не принесла покою ни разуму, ни душе.
Иоанн бездумно брёл и брёл, вновь натыкаясь на собственные следы, не дивясь, не огорчаясь тому, и даже не желая выпутаться из этого.
Но всё же како-то глухой тяжёлый звук заставил Иоанна поднять взор.
То доносилось с конюшни.
Мрачной тенью царь стал на пороге.
Иоанн сразу завидел в утреннем полумраке исхудавшую, измученную брошенную лошадь. Её чёрные по-людски умные глаза тоскливо держались открытыми через силу. Вдоль уголкой виднелись полосы. Конюхи не могли взять в толк, где кобыла могла надышаться дымом али угореть, и отчего влага вновь и вновь выступает на глазах.
Не могли холопы ничего поделать и с её охотою к еде – в стойле было и пшено с овсом, и чистая вода – токма с ночи поменяли, но лошадь едва принюхивалась, аль попробует саму малость, да отводила морду.
Её грива поредела, сделалась ломкой да с проплешинами, и вид весь был убогий и замученный.
Завидя Иоанна она повела головой, уставившись, будто давно уж ждала его явления.
Владыка оглядел её слабую шею, которая, видать, с больший трудом держало тяжёлую голову.
- Глаза мозолишь, - злобно процедил Иоанн, отворяя стойло.
Лошадь выждала перед первым осторожным шатким шагом. Под пристальным взором владыки, кобыла неловко и ковыляла прочь из конюшни.
Иоанн следовал за ней мрачной тенью. Неча было нынче дожидаться привратников. Много ли мороки – для великого-то государя – отворить ворота?
Последний раз качнувшись на ослабших исхудавших ногах, лошадь покинула кремль, выйдя на свободу.
