Утро — это не просто начало дня, а мощная магия, вырезанная в подкорке как гранитная партитура. Моя ненависть к утрам так же сильна и разумна, как чувство колодочника к своей цепи. Без этого напева — весь мир рухнет, словно мельница после потери дров. Я медленно возвращаюсь к реальности, но при этом еще больше утверждаю свою независимость от жесткого графика и радиоанекдотов....
И тут Овечкин шагнул к ней и свистящим шепотом спросил:
— Что же вы такое говорите, гражданочка? Вы же меня в тюрьму сажаете!
— Сядь на место! — оборвал его дежурный, а свидетельница, испуганно отодвигаясь в угол, забормотала:
— Что видела, то и говорю! Ишь, какой дерзкий!..
А дворник был в полудреме:
— Да, да, да… Дрались они все… Ну и, понятное дело, матерились… все… Кто ж их разберет — кто к кому пристал?… Не наше это дело… Мое дело — в свисток посвистеть, милиция разберет… А вы тута все люди грамотные, образованные, властью назначенные, вы все по справедливости и разберете… Однако тощий этот здорово их отделал… Злой, видать, парнишка, в драке умелец…
Тихонов спросил у Овечкина:
— А вы, юноша, откуда и куда путь держали?
— Я тоже из Даева переулка вышел, дом семь, со стройки.
— Монта-а-жник! — протянул дежурный. — Финку носит. Под пиджаком была…
— Ах, так даже! — сказал я. — Что же, придется оформлять…
— Где финка-то? — спросил Тихонов у дежурного.
Дежурный кивнул на сверток: в носовой платок утянуты ключи, документы, тощий бумажник, ледериновый футляр с финкой — тоненьким анодированным ножичком с пластмассовой ручкой.
— Ваша? — поинтересовался Тихонов.
— Моя, — упрямо крикнул парень.
— А зачем же вам финка? — спрашивает Тихонов.
И тут выдержки у парня не хватило, он отбросил свой неприступный вид и дрожащим голосом сказал:
— Да разве вы не видите… товарищ?… Какая это финка? Это же сувенир, бумагу резать, мне девушка подарила…
Я подошел к Тихонову, отозвал его в сторону и негромко сказал:
— Это действительно никакая не финка.
— Да, — кивнул механически Тихонов.
— Но это не имеет значения. Я не знаю, что непонятного усмотрел в этом случае Севергин — дело ясное, как репа. Чистая «хулиганка», двести шестая, часть вторая.
Тихонов поднял на меня взгляд, и, когда мы стояли вот так в упор — глаз в глаз, — я понял, что он сильно стал меня не любить. Но это, в общем-то, его дело. Видит Бог, я к нему по-прежнему отношусь хорошо.
— Это не чистая «хулиганка», — сказал медленно Тихонов. — И не все тут ясно, как репа…
— Что же тебе не ясно? — спросил я терпеливо.
