Дмитрий Максимов восхищается старинными локомотивами, видевшими свет в его жизни. Однако, когда он встречает Ивана Чернавского на паровозе, это ошеломляет — для него это чудо технического совершенства и эпохального вида. Уже вскоре выясняется, что это не простой вираж или экспедиция по историческим станциям....
Из дома продавать уже нечего — все продано, брать в долг не позволяет совесть — вернуть все равно не сможет, а просить милостыню не позволяет гордыня. Как-никак долгие годы был пастырем, наставляющим прихожан, что просить — неприлично, что истинный христианин должен сам зарабатывать себе пропитание. Отчего решил совершить кражу из церкви — так оттого, что помнит, что в алтаре лежат две дароносицы. Еще одна — старая, медная, хранится в ризнице. Если стереть с нее пыль — еще годится для того, чтобы переносить в ней святые дары.
Так что, украв священный сосуд, батюшка не оставил бы храм без дароносицы.
А выбор объекта кражи был обусловлен тем, что одна дароносица — стоимостью в пятьсот рублей, пожертвована рязанским купцом Кашиным, а вторая, которую он и собирался украсть — дешевле, зато она пожертвована его же прихожанами. Купец далеко, у него попросить прощения трудно, а прихожане — они поймут и простят. А то, что по закону его накажут, отец Петр тоже понимал.
Но в самом конце допросного листа подозреваемый сделал заявление — мол, он понимает, что его проступок имел корыстную цель, свойственную имущественным посягательствам вообще, но об оскорблении религиозных чувств верующих речь не идет, так как дароносицу он вынес украдкой и этого никто не видел.
Прочитав подобные откровения я слегка охренел. А ведь уже сто первый раз себе говорил, что удивляться ничему нельзя. Как говорил один незабвенный политический деятель — никогда не было, а вдруг опять. Если бы батюшка отвечал на вопросы следователя в присутствии адвоката, тот бы подсказал, что имелся следующий умысел — украсть священную вещь не для того, чтобы ею воспользоваться в узкокорыстных интересах, а чтобы сесть в тюрьму.
Но где-то на задворках сознания мелькнула мысль — а не напоминает ли это мне коммунистические представления о собственности? Ежели, в церкви добра много, так отчего бы ей не поделиться с бедными? В частности — с бывшим настоятелем? Нет, здесь немножечко не то.
Будь я присяжным поверенным, уже знал бы, на что упирать в своей речи. И, кстати, попытался бы внести раскол и смятение в умы присяжных. Да, с одной стороны, кража из церкви — это святотатство.
