Ночь затянула город в мрак, когда он окончательно проснулся, уже облаченный и вооруженный всем необходимым для следователя: бумагами, принадлежностями и неотъемлемой папкой. Вместе с ним дремала Анька, но тот резко ее разбудил, увещевая остаться в постели еще немного. Просыпается августовская ночь, а надежды на то, что завтра не придется рано приходить на работу, кажутся сонными и бессмысленными для девушки....
Она вывозит тебя куда-нибудь за границу.
— И что, меня дурой признают? — возмутилась Анька. — Не хочу дурой быть. И за границу не хочу. Если бы учиться, куда ни шло, так дур в университетах не учат.
Вот здесь гимназистка ошибается. Кого только у нас не учат! И за границей таких дураков учат, что нашим до них далеко.
— Со временем-то ты вылечишься, — пообещал я. — Годика через два или три признают нормальной, учись себе дальше.
— Долго! Мне уже сколько лет-то будет? И потом все равно в дурах ходить. Не хочу.
— Ну, голубушка, ты слишком много не хочешь, — вздохнул я.
— И что, суд бы поверил? — захихикала Анька.
— Конечно нет. Ни судьи бы не поверили, ни присяжные. Но куда присяжным деваться? Свидетели утверждают, что так оно все и было, подсудимая — то есть, ты, ревешь навзрыд, защитник — мы бы денег не пожелали, заливается соловьем. А вообще, хватит морочить мне голову. Устал я с тобой. Проще лопату взять и труп сходить закопать. Говори — что надумала?
— Завтра с утра печник придет с подмастерьями, — сообщила Анька.
— Аня, что за фигня? Какие-такие печники? — возмутился я.
Но возмутился вяло. Заморочили мы с Анькой друг другу головы, уже и ругаться нет сил. Да и про плиту мы еще с Натальей Никифоровной говорили — зимой бы, вечерком, погреть дом неплохо, но два раза в день топить русскую печь — слишком жирно.
— Почему со мной не обсудила? Я здесь что, для мебели?
— Вань, не сердись, — вскочила девчонка со своего места, подошла ко мне, слегка приобняла. — Что ты, как маленький? Я про подтопок давно думала, хотела сделать, пока ты в Кириллове был, чтобы за один скрип, когда сруб поднимали.
