Ночь затянула город в мрак, когда он окончательно проснулся, уже облаченный и вооруженный всем необходимым для следователя: бумагами, принадлежностями и неотъемлемой папкой. Вместе с ним дремала Анька, но тот резко ее разбудил, увещевая остаться в постели еще немного. Просыпается августовская ночь, а надежды на то, что завтра не придется рано приходить на работу, кажутся сонными и бессмысленными для девушки....
— Ангелина Никодимовна, у меня первый вопрос — было ли у Катерины обручальное кольцо?
— Как же ему не быть? Катька — мужняя баба, три года с сыном моим живет, — слегка возмутилась женщина, потом сникла. — Оставила она кольцо, крестик оставила. А еще — сережки, которые Пашка ей подарил. В первый же год, как только поженились, он на заработки ходил, так и купил. Серьги-то дорогущие — рублей двадцать, но я уж его и ругать не стала. Думаю — пока жена молодая, пока деток нет, нужно бабу побаловать. Катька-то сама из деревни, какие там серьги? А она, как топиться пошла, все на столе и оставила.
Что ж, кольцо с пальца никто не снимал, ограбления или мародерства не было — уже хорошо.
Ангелина Никодимовна опять зарыдала. Пришлось подождать, пока она слегка успокоится.
— Судя по всему — отношения с невесткой у вас неплохие были. А есть предположения, почему она утопиться решила?
Женщина замолкла, уставившись в какую-то точку на стене. Выдавила:
— Да уж какие предположения… Лукавый Катьку подтолкнул, не иначе.
Ох уж этот лукавый! То батюшку подталкивает, чтобы тот священный сосуд из храма украл, то женщину в воду затолкнул.
— А кроме лукавого? — осторожно поинтересовался я. — Бес-то, как говорят, толкает только того, кто сам упасть готов. Что там такого Катька сотворила? Знаю, что сама никого не убила, не украла. Скажете?
Свекровь утопленницы продолжала молчать, кривила губы, словно собираясь опять зарыдать.
— Ангелина Никодимовна, знаю я правду, — сказал я, вздохнул: — И вы правду знаете.
Бедная свекровь немного помолчала, потом решилась:
— Да кому же захочется говорить, что не уберегла невестку? Да что там, не уберегла — прокараулила! А ведь сын мне жену-то оставлял, надеялся. Вернулся бы, а жена-то у тебя, при живой матери с пузом!
— Катерина сама призналась? — удивился я.
— Призналась, — вздохнула женщина.
— Значит, точно, любила она вас. И уважала! — пришел я к очевидному выводу.
— Да и я ведь ее любила. А как не любить-то? Девка-то она хорошая. И добрая, и работящая. Вот, вышла такая незадача — взб…ла. Худо конечно, не надо было так делать. Но что по дурости да молодости не бывает?
Свекровь покойной Екатерины опять зарыдала, но на этот раз рыдания не затянулись надолго. Видимо, и на самом деле стало легче.
