Ночь затянула город в мрак, когда он окончательно проснулся, уже облаченный и вооруженный всем необходимым для следователя: бумагами, принадлежностями и неотъемлемой папкой. Вместе с ним дремала Анька, но тот резко ее разбудил, увещевая остаться в постели еще немного. Просыпается августовская ночь, а надежды на то, что завтра не придется рано приходить на работу, кажутся сонными и бессмысленными для девушки....
— Еще мне кажется, что вы ее простили? — предположил я.
— Простила, нет ли, а что уж теперь поделать? — пожала плечами женщина. — Катьки-то уже нет, а что я Пашке скажу?
— А виновник э-э интересного положения известен?
— Откуда? В июне я Катьку в деревню отпускала, к родным. Пахать да сеять как раз закончили, сено косить еще рано, передых на несколько дней. Не надо было бы отпускать, а она чуть не в слезы — мол, родных уже с год не видела, престольный праздник у них — охота. И идти-то всего ничего — шесть верст.
Ангелина Никодимовна только рукой махнула, давая понять, что не стоит женщинам пить…
— А родственники у Катерины не должны были доглядеть за дочерью там, за сестрой? — поинтересовался я."
"— Но если праздник, то какой там догляд? — хмыкнула женщина, потом продолжила: — Отца с матерью у нее нет, тетка только. Еще бы девкой была, может, и доглядели.
— А сыну не стали бы говорить?
— Я что, совсем дура, что ли? Я же сама невестку отпустила. С меня и спрос. А с месяц назад она мне и говорит — мол, матушка, я тяжелая. Что хошь со мной делай, все равно все скоро наружу вылезет.
Хотел спросить — дескать, не было мысли от ребенка избавиться? В смысле — от плода? Но свекровь Екатерины сама и ответила.
— Врать не стану, я ведь к фершалу бегала, думала насчет Катьки договориться. Знаю, бывают у фершала бабы, он иным прямо на дому помогает… А мне — ты что дура старая, под каторгу меня подвести хочешь? У нас мол, следователь молодой, ретивый. Прознает — враз меня на бессрочную законопатит!
Ангелина Никодимовна посмотрела на меня с таким укором, что мне стало неловко.
По Уложению о наказаниях за умерщвление плода врачу или фельдшеру полагалось от 4 до 6 лет каторжных работ. Четыре года — если аборт прошел успешно, а шесть — если нанесен вред женщине. Самой же женщине, что согласилась убить еще не родившегося ребенка, грозило такое же наказание. Правда, вместо ссылки в Сибирь, ее могли отправить в тюрьму.
