Ночь затянула город в мрак, когда он окончательно проснулся, уже облаченный и вооруженный всем необходимым для следователя: бумагами, принадлежностями и неотъемлемой папкой. Вместе с ним дремала Анька, но тот резко ее разбудил, увещевая остаться в постели еще немного. Просыпается августовская ночь, а надежды на то, что завтра не придется рано приходить на работу, кажутся сонными и бессмысленными для девушки....
Другое дело, что не припомню, чтобы кого-то наказывали — врача, скажем, или деревенскую бабку, делающую подпольный аборт. Вот, доведись до меня, что бы я сделал? Скорее всего, если бы все закончилось благополучно, женщина жива, то постарался бы дело спустить на тормозах. Закон законом, и православная церковь категорически против убийства во чреве матери, но имеется одно но… Все в этой жизни бывает, а женщина должна иметь право выбора — оставить ей ребенка или нет. Уверен, что от хорошей жизни на аборт не идут, всегда имеются веские причины для прерывания беременности, поэтому оставим этот вопрос самой женщине.
И есть еще один немаловажный момент. Довести дело об аборте до суда почти нереально. Для этого нужно, чтобы и потерпевшая дала признательные показания, и врач. Дадут? Сомневаюсь.
Вслух, понятное дело, ничего говорить не стал.
— Н-ну, матушка, законы не я придумал, — протянул я, переходя на ты.
— Я ведь, господин следователь, Катьке сказала — мол, раз уж так вышло, то тебе, дурочке, лучше молчать. Пусть все думают, что от Пашки у тебя дитё. А Пашке-то к чему лишнее знать? Любит он Катьку, так и пусть себе любит, зачем переживать? Попреки бы пошли, бить бы он Катьку начал, а зачем? Дите-то не виновато, а потом, даст бог, родных нарожают.
— Разумно, — согласился я, потом спохватился: — А сроки? Пашка, как я понял, на заработки в мае ушел, а Катька — Катерина, в деревню свою, в июне сходила. Не сойдутся сроки.
— Ой, да кто из мужиков сроки-то считать станет? — отмахнулась Ангелина Никодимовна. — Сказали бы, что на месяц раньше ребенок родился, вот и все.
Ух, какие жизненные тонкости выясняются.
— А невестка ваша, судя по всему, женщина совестливая и сама себя простить не смогла? — предположил я.
— То-то и оно. Я уж ее и к батюшке посылала, на исповедь — мол, сходи да покайся, тебе легче станет. А она ничего не отвечала, с лица спала, ходила, словно во сне. Я ее чуть ли не силой есть заставляла.
