На даче десять кустов смородины — красной, черной и белой. Убирают ягоды редко, чтобы не страдать от зрелища высохших жучков-ягод. Муж Дуни рассказывает, что в детстве их кошка регулярно приносила котят для топки в воде — так было принято избавляться от мертвых котенков....
Милый пейзаж какого-то, не помню фамилии, английского художника восемнадцатого века, он прожил недолго, умер молодым, и картины его редкость. Пейзажик маленький, стоил пять долларов, а реальная цена на два порядка выше. Мои друзья не ставят целью обогатиться на живописи. Их хобби, повторюсь, развлечение. Нахватать на таг-сейле, приехать домой, рыскать в Интернете, обнаружить, что сорвал куш. Подозреваю, что под этим лежит их подспудное желание щелкнуть по носу американцев. Которых они высоко ценят за многие недостающие нам качества.
Американцы – как саженцы из старого дремучего, векового леса, перенесенные на новую почву. Нет истории. Начало экспозиции в Музее истории Нью-Йорка – серебряная утварь и одежда первых голландцев, все эти воротнички в гармошку.
С другой стороны. Я несколько раз приезжала к Тане и Косте, познакомилась с их соседями на барбекю – это когда во дворе жарят на гриле мясо, а на общем столе стоят две лохани с салатами – картофельным и капустным.
Вернувшись домой, я поделилась с мужем своими наблюдениями. Знаете, что он мне сказал? Конечно, вы не можете знать. Мой Павел – глыба интеллекта в любой области: от математики до политологии.
Павел мне сказал. Вернее, спросил:
– А как ты сама смотришь на Улугбека? Не через стекло с ним общаешься? Да и он с тобой.
Улугбек – это наша опора. Таджик, уже десять с лишним лет работает в нашей фирме. Образование неполное среднее, ума и сметки – палата. Мы ему придумали должность, чтобы перед земляками и родственниками было почетно, главный инженер. Так и записано в документах. Для Улугбека наши дети как родные, внук как собственный. Я, в отличие от Павла, помню всех его сестер и братьев поименно и в их отпрысках почти не ошибаюсь.
