В дрожащем свете выключенных ламп ярко контрастируют несвежие тела. В комнате, отчаянно пытаясь укрыться в мраке, они размешались как будто под действием невидимого руля. Тихий зловещный свет играет на белесых лицах и крепких руках — знакомые силуэты в неизвестности, словно гигантская маска на безбрежном черном поле....
— Подумайте, я готов сделать скидку на ваш талант, на то, что творческие люди не всегда понимают, что творят, так как они не от мира сего… Подумайте, как вы можете себя защитить… Я готов принять любое оправдание в вашу защиту. Итак, что же вы можете мне сказать?
— Ничего, — повторил он.
— Совсем ничего? — Майор прищурился.
Сергей молчал. Любые слова были бессмысленны. Тем более, ему все равно нечего было сказать. Объяснить, почему он так написал? Он не мог. Да и кто стал бы его слушать? Так зачем же выбрасывать на ветер свои драгоценные слова? Они еще могут пригодиться…
— Ладно, — Печерский рывком поднялся из-за стола.
Он прошел в угол комнаты, налил из чайника кипяток в чашку, бросил несколько кубиков сахара, размешал. Затем повернулся к Аджанову:
— Вот, выпейте, — протянул ему чашку. — Это сладкий чай. Сладкое помогает думать.
Этот жест следователя КГБ так ошеломил Сергея, что он схватил чашку и, не задумываясь, выпил, почти не глядя.
Аджанов пришел в себя в узкой клетушке, от понимания того, что на него давит белый потолок, которого по-прежнему не существовало… Он распластался на спине, но сейчас его ждал сюрприз: он лежал на матрасе, который кто-то положил в эту камеру, и матрас был относительно мягким…
Он попытался пошевелиться, попробовал сесть.
У него снова потемнело в глазах. Не понимая, что происходит, Сергей попытался расстегнуть рубашку на груди и манжеты, но не смог. Тем не менее легкая ткань сползла сама по себе, обнажив его. От зрелища, открывшегося его глазам, Аджанов пришел в ужас.
Всю его грудь и руки покрывали гнойные раны — красноватые вздувшиеся гнойники. Судя по ощущениям, в этих ранах было все его тело, поэтому он и не мог найти себе покоя.
Сергей лихорадочно принялся срывать с себя одежду. Все его тело жгло болью так, словно кожу сдирали заживо. Оно превратилось в сплошную гнойно-кровавую рану. Всё: умного, трезвомыслящего Аджанова больше не было. Было только тело, которое горело, жгло, уничтожало, разрывало его мозг.
