Умирающий человек совершает невозможное — пробивает границу между мирами и вселяется в тело сироты. Теперь ему предстоит выжить в новой реальности, скрывая свою истинную природу и разбираясь с магией, которая им правит. Но прошлое не забывает долгов.
— Батюшка Афанасий…
— Поём! — бас батюшки перекрыл иные звуки. — Ну же, дети… государевы… покажите вашу благодарность."
"Тут же задребезжала пианина, которую вытянули во двор заблаговременно. И заскрипел, зашипел, плюясь помехами, граммофон. Впрочем, в общую разноголосицу это вписывалось вполне себе гармонично. Из машин выходили люди. Кто-то пробежал мимо.
— Снимать будут… — шепнул рядом парень и старательно потянулся, чтобы выглядеть выше.
Мы пели.
И потом выступала сперва Евдокия Путятична, которая рассказывала, какая это великая честь и как рады мы приветствовать ту, чьими заботами… в общем, рассказывала долго, красочно и с душой.
Сам почти поверил.
Потом батюшка Афанасий устроил праздничный молебен.
Мы же…
Самое интересное, что сестра государя и вправду была прекрасна. Я не знаю, какой её видели прочие, и узнали ли средь свитских, которых набралось едва ли не с сотню. Но мы… если Евдокия Путятична светилась утренней звездой, то сестра государя сияла, подобно солнцу. Свет её яркий и ровный наполнял всё-то тело, и даже каждую складочку платья, каблучки туфель или цветы вот в высокой причёске. И свет этот был одновременно столь ярок, что смотреть на Елену Ивановну было больно, и в то же время притягателен. Отвернуться было категорически невозможно.
Мы и не отворачивались.
Щурились.
Кривились.
И смотрели.
Савка на неё и только на неё. Я же, когда устал от солнца, спрятанного в хрупкое человеческое тело, обратил внимание на тех, кто окружает её.
Пара женщин.
Тоже светятся и поярче нашей княгини. Фрейлины? Стаст-дамы? Кто там положен венценосным особам в качестве прислуги? За ними ещё девицы, эти уже каждый на свой манер сияет. И я, пока стоял там, устроил себе развлечение в том, что сравнивал свет.
Вот у той девицы нервный какой-то, то вспыхивает ярко-ярко, то почти гаснет.
А у её приятельницы ровный, но слабый, будто приглушённый. И оттенок жемчужный. У третьей вон рыжий. Огонь? А то, синеватое, гладкое пламя, точно из шёлковых лент сплетённое, вода? Или ветер? Нет, скорее вода. У мужчины, что держится за спиной великой княжны — это, как Савка сказал, официальный титул всех, кто имеет отношение к дому императора — будто прозеленью отливает. Что-то природное? Или целительское?
— А теперь мы рады пригласить Елену Ивановну на торжественную трапезу…
— И только попробуйте тут устроить, — произнёс батюшка Афанасий. — Идём смирно и чинно, чада.
— Буду рада, — голосок у Елены Ивановный оказался звонкий, что колокольчик.
