Море медленно вздыхало под тяжестью обломков, и его глухие стоны скрадывались в ночную тьму. Подавленное состояние после известий о трагедии на заставе переполняло сердце, смешиваясь с резкой злобой, что бросилась мне тогда в лицо капитану третьего ранга Конохову. Именно такую атмосферу и жестокость описывает эта история в гроте ущелья женщин....
А квартиру убрать, пеленки стирать помогают и жена старшины, и Надя. Все, в общем, в порядке.
И вздохнула невольно.
– Я, Лена, не могу иначе.
– Понимаю, – кивнула она и улыбнулась вымученно. – Теперь у меня тоже забота есть: сына растить. – Спросила сердито: – Где они, за кем гоняетесь?! Упустите, не избежать нагоняя, наверное?
– Не в том страх, что нагорит. Совесть замучает.
– Иди тогда. Иди.
Трудно шлось по сыпучему песку. Устал все же немного в секрете, почти без сна. Да и мысли тяжелят голову, шаг замедляют.
«Привыкнет. Должна привыкнуть», – какой уже раз убеждал я себя, по-стариковски трудно передвигая ноги по песку.
Портопункт все же удалялся, застава приближалась, и мысли об исчезнувших пловцах все настойчивей требовали безраздельной власти.
Такая мысль, видимо, приходила и Полосухину, потому что, когда я вошел в канцелярию, начальник заставы, разгладив ладонью карту участка заставы, которая лежала на столе и которую он, видимо, в какой уже раз изучал миллиметр за миллиметром, подозвал меня:
– Давай поближе.
– А наш левый фланг, Северин Лукьянович, как прикрыт?
– Часовой по заставе – на вышке. Главное внимание, его задача, уделять левому флангу. Еще два поста наблюдения там. Один – на Лись-наволоке, он Мерзлую и Благодатную губы просматривает; второй – дальше, близ домика семожной бригады. У него на виду весь берег.
Верно, за Благодатной берег почти совсем не изрезан бухтами.
