Внутри двери, сквозь тусклый свет коридора, Витислава ощущала напряжение и неопределенность будущего. Шелковое шитье на ларю блестело странной сладкой обещанием. Вокруг стояли лица смешанных народов – хазар, русских и даже бородатых северян – все готовы к чему-то важному, что может перекосить мир в новый тренд....
Не смея прикоснуться к ней самой, Заранка наклонилась и стала подбирать валявшийся под деревом сор – обломки веток, ошметки коры, какие-то щепки. Одна, две, три, четыре… десять, двенадцать… тринадцать. Теперь все тринадцать трясовиц были у нее в руках.
Завязав добычу в платок, она отвязала Мышку и побежала прочь от болота…
* * *– Я пустила их по реке, – шепотом рассказывала Заранка Мираве, пока они ехали в санях по ледяному руслу Упы на восток от Честова. – В ту же ночь. Их унесло, а наутро дед Тихота приходит и говорит: река встала! Я тогда уж под утро чуть жива домой пришла, промерзла вся, сама была как мертвая, едва отогрелась, потом спала, мать меня добудиться не могла.
Нет, мать не догадалась! Как и сама Мирава, Огневида все считала Заранку девочкой, ребенком, который только через много лет, может быть, пустит в ход те тайные хитрости, каким его обучают.
И вот «он» понял. Но исправить содеянное не под силу теперь ни Заранке, ни ее матери, ни самой Морене.
– И что же ты теперь будешь делать?"
"Мирава с трепетом вглядывалась в глаза сестры. Эти чистые голубые глаза, розовые губы, милые черты, облик юной девушки, будто сделанной из цветов и ягод! А за этой чистотой – черная бездна. Будь на ее месте страховидная старуха или кривой морщинистый дед вроде Тихоты, и то было бы не так страшно. Мираву пробирало ознобом: рядом с нею сидела ее младшая сестра, та самая Заранка, которую она, тогда пятилетняя, качала новорожденной в зыбке вместе с близняшкой, Звезданкой… В такую пору года днем еще, бывает, солнце так печет, что хоть пойди в одной рубахе – это лето оглядывается, уходя, а ночью наваливается такой холод, что изо рта идет пар от дыхания.
