Зима затянула степь толстыми шкурами снега, а верный Лашкевич следовал за Аном Нестором по запорошенной дороге. Черногвардейцы в санях охраняли несчастного Махно, который жалуется на трудности в жизни анархического общества.
– Сами себя слухайте… Соловьи! – Нестор швырнул трубку на рычаги, повернулся к своим хлопцам: – Большевики, леви эсеры… Я так понимаю, власть делять…
Вечером в одной из богатых квартир с резной мебелью и тяжелыми шторами на окнах, с электричеством, радугой играющем на хрустальных люстрах, семья в испуге выстроилась вдоль стенки. Один из трех зашедших сюда махновцев, старший, пояснял:"
"– Несить, панове, шо лышне з одежи. Бачите, пообносылысь. – Махновцы и в самом деле выглядели оборванцами. – И нас не бойтесь. Нам батько Нестор Ивановыч строго наказалы, шоб бралы только то, шо на себе.
– Ну, не знаю, – растерянно ответил тот, глядя на жену.
– Бачь, не знаешь. А я знаю. У мене одни, та й ти з диркамы. Так шо роздилым по-братски и розийдемось як друзья!..
– Господь свидетель, – пробасил пожилой, очень грозный с виду махновец и перекрестился. – Мы не то, шо… а по-доброму… по-селянски… В помочь… бо зима, а воювать надо…
Из квартиры все трое вышли переодетыми, в новой обуви, в штанах со штрипками, в нелепых модных пальто и шляпах.
– Ну от! Мы не то шо… У йих багато всього, а мы по справедлывости, – подвел итог пожилой махновец. – Так, як батько наказаувалы: шо кому надо, по потребности. И не бильше… А польта хороши, – пощупал он материю. – З пидкладкою… тепли… не то шо шинелки.
Они шли по улице, держа винтовки наготове. Всматривались в окна. Под ногами хрустело стекло разбитых витрин.
– А я во… – Молодой вытащил из кармана пальто огромный серебряный половник. – Побачив та сховав… борщ йисты… зразу повный рот, а не то шо ложкою сьорбать… Тилькы чижолый.
– Однесы назад, Харитон. То ж серебро, – сказал старший. – Подумають, шо украв.
– Може, не подумають. А як однесу, так точно скажуть, шо украв… Та, по правди, багато у ных цього добра. Не замитять! – И он спрятал половник в холщовую торбочку.
– Ну, хиба шо багато, – согласились с ним остальные двое.
Неожиданно на улице погасли фонари. Темнота.
– Куды иты, Кузьма?
– А чорт його знае.
– В степу хочь день, хоть ничь – все выдно… а тут просто як в якийсь ями…
Неуютно повстанцам батьки Махно в большом городе. Особенно ночью.
…В штабе зажгли свечи. Огромные. Видимо, их принесли из ближайшей церкви. Благо в городе было больше двадцати православных церквей, не считая лютеранских, католических и дюжины синагог. Трикирий и дикирий ярко горели на столе, оплывая воском.
