Зима затянула степь толстыми шкурами снега, а верный Лашкевич следовал за Аном Нестором по запорошенной дороге. Черногвардейцы в санях охраняли несчастного Махно, который жалуется на трудности в жизни анархического общества.
На борту главного блиндированного вагона оплывшей масляной краской было выведено «Анархист Коц…».
Задов, Махно и еще несколько человек сидели на крыше бронеплощадки рядом с орудийной башней. Постукивали на стыках колеса. Перегруженный бронепоезд двигался медленно.
– Слушай, шо это за «Анархист Коц»? – спросил Махно у Левки. – Кто такой? Ничего про такого не слыхал.
– А бес его знает, – пробасил Левка. – В России сейчас анархистов, як блинов на Масленицу.
– Ты, Левка, все про блины, – заметил сосед, перепоясанный пулеметными лентами.
– Мацу не люблю. Сухость одна и хруст. Блины – другое дело. Особенно на коровьем масле. Багато не съем, а штук двести – ежели под настроение и в аппетит. Клянусь Одессой!
Окружающие расхохотались.
– Не надо, братцы, про жратву, – попросил кто-то. – Бо вже живот втянуло, як у той блудной собаки.
– Буде станция – розживемся! – ободрил «братков» Задов.
– И все-таки, – не унимался Махно, которого пока еще не слишком волновала мысль о еде, – кто ж он такой, этот Коц? Я почти всех известных анархистов знаю.
Пожав плечами, Левка постучал массивной самодельной бомбой по броне орудийной башни. Люк отворился, и оттуда высунулся чумазый морячок в кожанке и бескозырке с местами вылинявшей надписью «Бесстрашный».
– Чого грюкаете, дармоеды безбилетни? – весело спросил он.
– Тут, братишка, есть интерес насчет этого Коца. Шо за анархист? Чим прославывся? – обратился к нему Левка.
– Колеса крутятся, шо вам ще надо? – удивился моряк.
– Не скажи! Желаем знать своих героев, – ответил Левка. – Имеем право.
– То не Коц, а Коцюба.
– Коцюба? – Нестор удивленно пожал плечами. – Кто-нибудь слыхав про таку знаменитость?
– Ни!
– Не знаем. Хто такой?
Морячок сбил набок бескозырку:
– Так це ж я и есть Коцюба… Краски, понимаеш, трошкы не хватило. В Царыцыни розживусь – домалюю.
– Краской разживешься и напишешь: «Анархист Кропоткин»! – строго сказал Махно.
Морячок задумался, стал загибать пальцы, считать. Покачал головой:
– Ни, не намалюю.
– И чим же ты, Коцюба, так прославывся, шо на нашем революционном бронепоезди свою фамилию желаешь увековечить? – так же строго, как и Махно, спросил у морячка Левка."
"– Чим-чим? – даже обиделся морячок. – А цым… як його… Ну, хлеб ростыв, диток тринадцать душ… и цее… два года комендором при орудии.
– Ну, орудие – это щас не в счет. Теперь все чи при орудии, чи при пулемети.
