Автор
Когда Эмма Гладстон, уже в третий раз, шла по траурному маршу под окнами герцогского замка, она поняла, что свои года отмерили. Теперь ей предстояло не просто присоединиться к дворянскому кругу как жена герцога, но стать его настоящей королевой — а это требовало решимости и мастерства, которых она еще не имела....
Эмма, Эмма!
Неужели прошло всего несколько месяцев с тех пор, как она ворвалась в его библиотеку? А он даже не подозревал, что дочь священника в жутком белом платье опрокинет все его планы на жизнь, изменит его самого. Что она с ним сделала? Что ему теперь делать с ней?
Любить ее – вот и все. Любить, защищать, делать все, о чем она попросит, и даже больше.
Возможно, никаких исключительных подвигов при Ватерлоо он не совершил. Но он бы до последней капли крови сражался за нее, и за ребенка, которого она носит, и за всех детей, которых им дарует Бог, если будет на то его воля.
Эшбери принес безмолвную клятву – ей и себе, – что отныне не станет прятать свои шрамы. Печальное прошлое сменилось прекрасным настоящим, и не принимать шрамы означало не принимать Эмму. Пусть другие думают, что шрамы – это его поражение. Он-то знает правду.
Шрамы – его победа.
Эмма – его спасение.
Он повернул ее так, чтобы они оба видели себя в зеркале.
– Что же, если вот этот портрет вы бы захотели повесить на лестнице…
– С гордостью.
– Но это должен быть большой портрет, чтобы поместились мы все.
– Все?
– Вы, я и десять наших детей.
У ее отражения в зеркале сделались большие круглые глаза.
– Десять?
– Ну хорошо. Вы, я и одиннад…
В шляпной коробке пушистый клубок вдруг развернулся, потянулся и подошел, чтобы потереться о его ногу, издавая звуки, больше похожие на тарахтенье колес кареты по булыжной мостовой.
Эшбери тут же внес новую поправку:
– Вы, я, одиннадцать наших детей и кошка.
– Кажется, на этом портрете уже яблоку некуда упасть.
– И это хорошо, – сказал Эшбери. И, к собственному изумлению, понял, что не лукавит. Действительно хорошо!
Потом взял руку жены, повернул ладонью вверх и уставился на ее пальцы.
– Вы опять шили?
– Господи, вы с таким ужасом говорите об этом. Как будто я что-то украла или кого-то обманула. – Эмма отняла руку. – Но я действительно шила. Готовила вам рождественский подарок."
"– Что бы это могло быть? Вы и так завалили меня жилетами, брюками и всем прочим, что только можно придумать.
– Этот подарок не жилет и вообще не предмет гардероба. Носить его должна я. – Из ящика комода Эмма извлекла маленький сверток. – Но предупреждаю: если вы вздумаете сравнить это с блевотиной единорога…
– Ни за что. – Он клятвенно вскинул руку. – Клянусь честью.
– Что ж, отлично. – Она набросила себе на плечи две тонкие ленточки – тоньше он никогда не видел, – а остальное развернулось само собой.
