Но мне не суждено узнать, чего бы я там не хотела, потому что прямо над моей головой слышу до боли знакомый голос.
Я чувствую, как шевелятся волосы на моем затылке, как подгибаются пальцы на ногах, как руки крепко стискивают салфетку, превращая ту в сморщенный комок. Этот голос.
Закрываю глаза и шумно выдыхаю.
Спокойно, Агата, Игнатов не дурак, не будет же он прилюдно устраивать скандал? Или дурак?
— Добрый вечер, — Егор слегка наклоняет голову, разглядывая Леона с интересом и озорным блеском в глазах. — А вы, простите, кто? Агата? — переключает свое внимание на меня, выискивая ответ на вопрос в моем лице.
— А я никто! — опережает с ответом Леон. — Так, мимо проходил. Смотрю, девушка грустит, скучает. Дай, думаю, приятное сделаю, — он отводит руку из-за спины и с глухим ударом ставит на стол бутылку красного вина.
Возможно, самого дорого вина, что здесь продают.
Я вздрагиваю вместе с ударом о стол.
Господи, пусть меня вот прямо сейчас заберут инопланетяне, пусть начнется землетрясение, и я провалюсь сквозь землю, но только не слышать этого. Я не смотрю на Леона, но ощущаю негативные вибрации, исходящие от него. Они проходят сквозь меня по касательной, потому что ни я основная цель, а Егор.
И, видимо, достигают ее.
— Спасибо! Это щедро! Но, на будущее, — Егор понижает голос до глубокого баритона и подается корпусом к Леону, — своей девушке я в состоянии сам сделать приятно. А теперь прошу нас оставить, мы ужинали.
Это что сейчас было?
Мне ведь не показалось, что сказанное Игнатовым вовсе не про мясо?
Моя челюсть плавно опускается вниз и со стороны, скорее всего, я выгляжу как умалишённая, мне не хватает только обильно капающей слюны.
Щеки стремительно багровеют, а я превращаюсь в один сплошной оголенный нерв, по которому словно клинком ударили, посыпая при этом солью.
Я смотрю на удаляющуюся фигуру Леона и боюсь повернуться к Егору.
Стыдно, что втянула хорошего парня в водоворот нашего с Леоном безумства. Стыдно, что чувствую нездоровое удовлетворение от сказанных Леоном слов, когда как должна испытывать огорчение и ненависть.
Мне гадко и тошно. От себя.
— Ты правда не любишь азиатскую кухню?
Я ожидаю от Егора чего угодно: вопросов, на которые буду обязана ответить, гнев, раздражение, обиду, разочарование, но никак ни этот совершенно непоколебимый тон уверенного в себе человека. Киваю. — Прости, это я виноват. Должен был заранее у тебя уточнить. Он прав, — Егор качает головой, опустив глаза на свои сцепленные руки.
