— Бессмертные боги, ну и зрелище! — вполголоса пробормотал Цицерон, когда они прошествовали мимо, обдав нас густым запахом крокусового масла и шафрановой мази. — Они похожи скорее на женщин, чем на мужей!"
"Один отделился от остальных и начал карабкаться по ступенькам вверх, к претору. На полпути юноша остановился и повернулся лицом к толпе. Внешне он, да простится мне столь безвкусное определение, был настоящим «сладким мальчиком» с длинными светлыми кудрями, влажными красными губами и бронзовой от загара кожей. Этакий юный Аполлон. Но когда он заговорил, голос его оказался на редкость твердым и мужественным. Портил его речь лишь нарочитый плебейский акцент, выражавшийся в том, как он произносил свое семейное имя: «Клодий» вместо «Клавдий». Такова была одна из его прихотей, продиктованных модой.
— Я, Публий Клодий Пульхр, сын консула Аппия Клодия Пульхра, внук консулов по прямой линии в последних восьми поколениях, пришел сегодня утром, чтобы обвинить перед этим судом Сергия Катилину в преступлениях, совершенных им в Африке.
Как только послышалось имя Катилины, в толпе раздались ропот и свист. Стоявший рядом с нами звероподобный детина выкрикнул:
— Поберегла бы ты свою задницу, девочка!
Однако Клодий оставался совершенно невозмутимым.
— Пусть предки мои и боги благословят меня в этом начинании и способствуют благополучному завершению дела.
Он легко взбежал к Орбию и передал ему иск в виде свитка, свернутого в трубочку, обвязанного красной лентой и скрепленного печатью. Сторонники бешено рукоплескали ему, в том числе Целий, которого остановил лишь суровый взгляд Цицерона.
— Беги и найди моего брата, — велел ему Цицерон. — Поставь его в известность о случившемся и скажи, что мне с ним нужно немедленно встретиться.
— Это поручение для раба, — обиженно надулся Целий, явно боявшийся унижения перед лицом своих приятелей. — Разве Тирон не может разыскать его?
— Делай, что приказано, — оборвал его Цицерон, — а заодно разыщи и Фруги. И поблагодари меня за то, что я не рассказал твоему отцу, с кем ты якшаешься.
Эти слова быстро остудили Целия, и он без всякого промедления исчез с форума, направившись к храму Цереры, где в этот утренний час обычно собирались плебейские эдилы.
— Избаловал я его, — устало произнес Цицерон, когда мы уже шли обратно, поднимаясь в гору к своему дому. — И знаешь почему? Потому что он наделен обаянием — проклятым даром, худшим из всех, которые могут достаться человеку. А я не нахожу в себе сил, чтобы перестать потакать обаятельным людям.
В наказание, а также из-за того, что больше не мог ему доверять полностью, Цицерон не позволил Целию присутствовать в тот день на совещании относительно выборов. Вместо этого он отослал его писать отчет.