Вот тогда я и вспомнил слова Кузьмы о Праге и ужасах городских боев.
Внутри город представлял собой невообразимый лабиринт из глинобитных саклей с глухими фасадами, дувалов, караван-сараев, мечетей и медресе, тесно скученных по обеим сторонам узких кривых улиц. Через столицу проходил многоводный канал Палван-ата с многочисленными разветвлениями, много зелени… Плотная застройка, хуже места для городских боев не придумаешь."
"Главным нашим противником оказались туркмены-йомуты. Напрасно их призывали из ханского дворца притормозить, чтобы хивинские правители могли договориться с урусами о мире на почетных условиях.
Туркмены всегда отличались непокорством — в этот раз они превзошли самих себя как в непослушании, так и в ожесточении. Сбросив халаты и сапоги, босые, в одних рубахах, с засученными рукавами, закрывая левой рукой глаза, йомуты с гиком и воплями бросались с саблями на урусов. Получив отпор, отступали, разбегались кто куда, перегруппировывались, собравшись в безопасном месте, попутно грабя горожан.
По скрытым проходам или по крышам могли обойти казачий отряд и напасть с тыла. Если бы туркмены лучше ориентировались в городе, в его запутанных переплетениях улочек и тупиков, они бы могли устроить казакам кровавую баню. Но они Хивы толком не знали, серьезно уступали в количестве и качестве огнестрела казакам, и два этих обстоятельства, а также значительный численный перевес в итоге определили исход боев.
Вмешалась и третья сила, причем все произошло стремительно, в течение одного дня.
Когда туркмены разбежались по городу, между ними и горожанами вспыхнули стычки, переходящие в настоящую войну. Каждый квартал-махалля жил по своему уставу, имел своего мираба, смотрящего за порядком, его жители привыкли к взаимовыручке и тут же создали свои ополчения. Но ладно бы они воевали бы лишь против йомутов — нет, они и между собой тут же затеяли свару. Узбеки в своих узнаваемых конусообразных меховых шапках напали на сартов, которых презирали как живущих аршином и обманом, те ответили, появились банды восставших рабов — город погрузился в анархию с той же легкостью, с какой пубертатные подростки агряться на родителей.
Житейская логика, мудрость старших, призывавших к спокойствию и миру между своих, банальное опасение за завтрашний день — все было отброшено в одночасье. Недаром Хиву прославили на весь мир как логово беззакония.
