Воздух над станицей Михайловской был сладким от запахов степного разнотравья, смешанных с ароматами тутового самогона и дымок мангалов. Солнце клонилось к горизонту, заливая золотом папахи и бешметы собравшихся — веселых хмельных подающих признаки праздника Совместного круга Донского и Кубанского войска....
Промахов не было, каждый выстрел уносил чью-то жизнь или вызывал крик боли.
Назаров, чуть не рыдая от обжигающего жара ствола, подтащил фальконет к дверному проему.
— Не лезь под стрелы! Бей наискось! Рикошетами всех положим! — вопил я в запале, разряжая очередной пистолет в толпу. Мне их подавал невозмутимый Муса, превратившийся в автомат — порох, пуля, пыж, прибить…
Да-дах!
Взвизгнула картечь, Каменное ущелье заполнил странный треск разлетающихся глиняных обломков. Уши заложило так, словно контузило. Словно ватой забило.
Звуки битвы возвращались неохотно, а я захлопнул рот — смысл орать? Открывшаяся мне картина разочаровала, опрокинула. Об управляемости можно забыть. Все смешалось в яростной схватке, где твой брат-станичник мог вцепиться тебе в горло, не понимая, что душит товарища. Сверху палили и валили камни, калеча всех подряд.
Какая наука⁈ Мы перли стенка на стенку в узком саженном пространстве, не боясь ни бога ни черта. Сам собой родился столь мне привычный крик «Ура!» Он заметался меж узких стен, подхваченный сотней глоток.
Враг бросился наутек, и мы вырвались на открытое пространство. Мелькнула в стороне юрта на возвышении, узорные столбы, разбегающиеся белые чалмы. Завопили сбоку женщины — откуда взялись, добрались до гарема? — дурацкое, страшное место, где смешалась воедино застывшая в веках история с жаждой убийства.
