Воздух над станицей Михайловской был сладким от запахов степного разнотравья, смешанных с ароматами тутового самогона и дымок мангалов. Солнце клонилось к горизонту, заливая золотом папахи и бешметы собравшихся — веселых хмельных подающих признаки праздника Совместного круга Донского и Кубанского войска....
Когда огрызки нашей сотни двинулись на выход с улочки, закутанная почти по брови персиянка выскользнула тенью из двора, подхватила моего коня под трензеля и пошла вперед, всем своим видом показывая; это мой мужчина, я в своем праве — провожаю на бой, как исстари средь казаков повелось!..
— Сотник! Двери открываем! — вернул меня в крепость голос Григорича.
* * *«Осторожно, двери открываются!» Привычное мне метро-объявление — или я путаю, и говорили о закрытии? — в нашем конкретном случае приобрело новое звучание.
Наша проблема заключалась в том, что крепость строили отнюдь не дураки. Двери пороховой мастерской смотрели на глухую стену. От него влево вел узкий и длинный коридор, зажатый между крепостной стеной и тылом жилых строений дворца, сверху ничем не перекрытый.
Сверху нас ничто не защищало, с крепостного хода нас могли безжалостно расстреливать чем угодно — вплоть до камней, не говоря уже о пулях и стрелах. А как выскочили на яркий свет, новая напасть — ханские советники расстарались и таки притащили мешки с золотом.
— В строй, сукины дети! — заорал Богатыршин, хватая за шкирку падающих на колени казаков и вздергивая их на ноги.
Я протолкался сквозь сутолоку у входа, оценил обстановку. Весь каменный коридор с десятиметровыми стенами высотой, настоящее ущелье, был забит туркменами.
— Кузя! — заорал я, срывая голос. — Тащи сюда фальконет!
Казаки начали выбегать из дверного проема и разряжать свои ружья по толпе текинцев. Те почему-то замерли, словно застряли как пробка в узости каменного коридора.
