В детский сад вернулся, но вот жизнь после него — другое дело. В тебе прорывалась неутоленная жажда мести за всё, что ты проиграл: идиллию, надежды и просто нормальную жизнь. Только вокруг теперь воняет жизнью тех, кто с тобой играл, а не кого ты убил. Вот тебе и новый способ чувствовать себя "живым" — видеть своих предателей через окна их домов, слышать их мольбы о прощении и знать, что они испражняются рядом с твоим домом....
– Не, через полчаса чухнет и убежит, – оспорил её Мутный. – Это с ним уже не в первый раз такое. Может, ещё по плюхе въебём?
– Да по хуй, давай, только я спать сразу лягу, – придвинулась поближе к столу Тоня.
Уходил ли Царь или продолжал кумарить вместе с нами – мы так и не поняли.
Дождь даже не думал прекращаться, а в совокупности с температурой не выше семи градусов, про урожай можно забыть. Как, впрочем, и про любые передвижения, если нужно хоть сколько-нибудь свернуть с дороги. Можно, конечно, пешком… Да кому оно вообще нужно, тащиться под ледяным дождём куда-то, не пойми зачем?
В общем, погода располагала к продолжению веселья, чему мы без зазрения совести и предавались.
Кайф иногда меняли на героин, потому как опиум надоедал, хотя надо сказать, особых различий между ними нет. Разве что в способе употребления – опий мы предпочитали курить.
Мы снова утратили чувство времени. Какой сейчас день, число, вряд ли хоть кто-то из нас мог с уверенностью сказать, сколько дней в принципе продолжается веселье.
В тот день я очнулся от странного чувства. Мне снился очередной бред и, разлепив глаза, я не сразу понял, что сон прерван. Как, собственно, и причины, из-за которых я был выдернут из царства Морфея.
Возле меня стоял Пётр и лил воду из чайника прямо на лицо.
– Блядь, иди на хуй, еблан! – я попытался отмахнуться от него ногой, но вышло очень плохо.
– Вставай, разъёба! – совершенно бесцеремонно обратился ко мне он.
– Ты чё, щегол, я тебя сейчас говно жрать заставлю! – разозлился я и хотел было ввалить мелкому засранцу каким-нибудь заклятьем.
Вот только тот оказался шустрее, а скорее всего, изначально был наготове. Глаза вспыхнули синим, и я вновь перенёсся сознанием в очередной бред. Какие-то собаки пытались рвать мне штаны, затем наряд полиции дубасил палкой по почкам, ледяной, мокрый пол в камере…
– Сука… – я попытался подняться из грязи, но внутренности скрутило каким-то спазмом.
Блевал я знатно, рвота шла носом, оставляя отвратительный сладковатый запах после себя, что моментально вызывало повторные спазмы.
Пётр стоял рядом и терпеливо ждал, скрестив руки на груди, будто хозяин. Глаза вроде не пылают, а значит, я действительно на улице и в самом деле блюю.
Как же холодно, мать его! Всё нутро трясётся или это уже ломка? Но для неё как-то рановато, даже слишком.
