Автор
В дверях, притаившись, слушаю ключи на входе — судьбоносное событие, влияющее на мою карьеру. Дядя Егор внезапно замолкает после долгих размышлений: ожидается нечто грандиозное. Моя неприкрытая любопытность мчится за этими новостями, будто я — главный актер в спектакле, где все решается одним звонком....
Мне как-то ближе всегда была позиция Аргентины, где при разбитом сердце вполне могут выписать больничный. Но, может, это я такая впечатлительная, типа творческая личность?
Возможно, там были какие-то проблемы, о которых я не в курсе. Катя не очень распространялась о своей совместной жизни с Красновым. Она из тех, кто фасад всегда держит нарядным. А что уж там за ним на самом деле, никто не знает.
В любом случае, Катька не убивается, и это хорошо.
С другой стороны, меня ещё больше грызет чувство вины, потому что я сама чуть не стала причиной боли близкого человека.
И это несмотря на то, что мне и самой пришлось пережить предательство Лисянского. Возможно, за давностью лет все эмоции и притупились, но при виде Игоря бешусь я всерьёз до сих пор.
С такими мыслями я усаживаюсь за обработку фотографий и пашу не разгибаясь, чтобы ни о чём таком больше не думать. А когда заканчиваю, первым делом звоню Марку. Больше не хочу, чтобы он чувствовал себя забытым.
К сожалению, мой порыв встречается обстоятельствами прохладно.
Когда я приезжаю, Катя уже сделала львиную долю работы, и мне остаётся только помогать ей таскать хлам на помойку. И если в начале я полна энтузиазма, то каждая следующая ходка дается мне все труднее. Чем дальше, тем хреновее я себя чувствую: на глаза давит, болит голова, тело ломит нос закладывает, несмотря на респиратор, который мне вручает Катюха, чтобы я не погибла от пыли.
— Ты выглядишь ужасно, — разглядывая меня, констатирует она, когда мы заканчиваем свою благородный труд.
Отмахиваюсь:
— Это, наверное, последствия купания в пруду.
Архипова вылупляется, будут у меня две головы.
— Идиотка! Тебе надо дома отлёживаться! Какого хрена ты припёрлась?
Ну не объяснять же, что из чувства вины.
— Да ладно, — блею я. — Утром все уже было нормально…
Катя закатывает глаза.
— Отсыпьте полоумной кто-нибудь мозгов.
Она щупает мой лоб и цветисто матерится.
Я даже заслушиваюсь. ИнЯзовцы дружили с филологами, и поэтому ругается Катя почти также виртуозно, как ба.
— Тебя в таком состоянии даже в такси сажать страшно, — волнуется подруга.
А я почему-то вспоминаю, как не нравилась Раевскому мысль отпускать меня с таксистом. Со всем видать плохая. Не о том думаю.
— Так. Звони Герману Александровичу. Пусть он тебя заберёт, — приказывает Катя.
