– Тоня, ну открой же наконец глаза! Он эгоист, для которого ничто на свете не существует, кроме его никчемных книжек! Когда случилась история с Пановой, он, конечно, был в ужасе, но уверяю тебя, он уже сейчас вовсю обдумывает, как бы поэффектнее развернуть этот сюжет в следующем романе… А на людей ему наплевать! Они для него только материал, который он волен использовать как ему заблагорассудится, он коллекционирует человеческие судьбы, как какой-нибудь ученый – своих бабочек… Ты никогда не думала, почему у него нет друзей, кроме меня? И то – я общаюсь с ним совсем не ради него, ты же знаешь…
– Я знаю, что вы уже который год не даете нам покоя, – с горечью отозвалась Антонина Григорьевна. – Странно, столько кораблей идет ко дну, но вы никогда не оказались ни на одном из них…
– Ты мне желаешь смерти? – потрясенно спросил Чаев. – Мне? Я готов был на все ради тебя…
– Да? Так давайте рассмотрим, на что именно вы были готовы. Сделать меня своей любовницей, вернее, одной из любовниц, а затем бросить. Не так ли? Ведь я права, да? С абортами, незаконными детьми, болезнями и нищетой, конечно, пришлось бы справляться мне одной. – У Антонины Григорьевны задрожали губы. – Вы, мужчины, никак не понимаете, не хотите понять, что для нас и для вас случайная связь означает совсем не одно и то же. В глазах света вы всегда молодцы, даже если довели любовницу до отчаяния и бросили ее в нужде, а что остается женщине? Вспоминать о своем недолгом счастье и сожалеть, что оно не прошло мимо нее; терпеть насмешки, ушаты грязи и… и все прочее. По-вашему, вы делали мне великую честь, когда намекали, что я должна стать вашей любовницей, потому что свое имя вы мне дать не хотели – почему? Ведь вы же не были женаты, Георгий Антонович, вы были свободны, как ветер, если не больше. Если вы так любили меня, по вашим словам, чего вы ждали? – Чаев молчал. – Думали, что для нее и так сойдет, верно? А вот Матвей Ильич, о котором вы все время говорите, что он эгоист, не стал унижать меня, он сразу же предложил мне стать его женой. «Со мной вам, конечно, будет скучновато, – сказал он мне тогда, – ремесло писателя не из веселых». Но я рада скучать с ним, я рада быть ему полезной во всем, что бы он ни попросил…
Она говорила, но одна неотвязная мысль мучила ее все это время – мысль о том, что Чаев подлец, что он теперь знает о фотографии и может в любой момент тиснуть статейку, которая погубит Ергольского, а даже если не погубит, то уж наверняка испортит ему жизнь.
