На кровати после долгих родов, глаза геройницы сияют как звезды. Однако это мирное состояние недолго: тревожные взгляды окружающих и предупреждения врача только усугубляют ее беспокойство. Только спустя долгое время она может проконцеровать, что все обошлось благополучно, но эта ночь оставит неизгладимый след в душе герояницы....
— Я думаю, что нам он пригодится.
— Так нельзя! — возмущается Клод.
— А так как они, можно? — спрашивает она. И юнцу, похоже, нечего ответить.
Он молча снимает с руки собственный браслет и надевает на руку Шелли.
— Я не могу допустить, чтобы он умер, — говорит Клод. — Я не желаю ему зла.
— Не желаешь зла, тогда помоги нам связать его, — говорю я, снимая с пояса Шелли кошелек.
— Правильно, — говорит Клем, — деньги нам пригодятся.
— Воровать нехорошо, — клод смотрит на нас с осуждением. — Это большой грех.
— Ну поделись с ним своими деньгами, если так переживаешь, — бросает Клем презрительно, — а эти мы точно оставим себе. Нам с Элис они очень пригодятся.
Клод поджимает губы, но деньгами со своим приятелем делиться не собирается.
— Он сюда притащился не благотоврительностью заниматься, Клод. — говорю я, — разглядывая грубые черты лежащего на полу инквизитора. — Он пришел изнасиловать нас и чуть не впутал в это мерзкое дело тебя.
— Вот именно! — Клем пинает лежащего инквизитора ногой.
Мы быстро связываем его всем, что подворачивается нам под руку и засовываем ему в рот тряпки, чтобы он не начал орать, если вдруг очнется.
— Готовы? — спрашивает Клод шепотом, когда мы выходим к нему, уже облачившись в мантии послушниц. — Идите за мной. Если мы кого-то встретим, вы послушницы, которых я веду на ночную службу в храм на другой стороне площади.
Мы надеваем капюшоны и словно тени следуем за Клодом, увлекающим нас прочь из нашей темницы.
46
Мы идем по темным широким коридорам, освещенным тусклым светом редких фонарей, торчащих из стен.
— Глаз не поднимайте, рот держите на замке, — сдержанно говорит Клод. Его шепот дрожит, словно пламя свечи и я понимаю, как этому парню, должно быть, страшно сейчас.
То, что юнец решил помогать нам, само по себе уже удивительно, но если он и вправду сможет вывести нас отсюда и довести до места, из которого мы уже сможем беспрепятственно скрыться, это будет настоящим чудом.
Я стараюсь не думать о том, что может ждать его, если его старшие узнают, что он сделал.
Инквизиция ничего не прощает и ничего не забывает, — в голове вдруг возникают слова, которые я слышала давным давно, кажется, еще от матери.
Как бы далеко мы не убежали, мы так и останемся собственностью инквизиции, как бы мы ни старались скрыться, они найдут нас. Но теперь это не так уж важно. Важно то, как далеко мы сможем убежать.
