На сеансах терапии мне внушали, что это — форма самоистязания.
Я молчал.
Мне диагностировали посттравматическое расстройство.
Я снова не отреагировал.
Меня клятвенно заверяли, что я не виноват в ее смерти.
Ничего.
Мне обещали светлое будущее.
Пустота.
По ночам, страдая от дикой ломки, я сжимался в комок и думал о ней.
Той, из-за кого не опускал руки.
Ее лицо.
Единственное лицо.
Ее снимок в моей наволочке — вот все, что я взял из дома.
Я забрал с собой ее одну.
Ее одну день за днем умолял дождаться меня.
Хотя умом понимал — без меня ей будет лучше.
Я утянул ее в трясину, добился, чтобы она пристрастилась ко мне, как к наркотику.
А потом оставил — беременную нашим ребенком.
Моим ребенком.
Вот оно и случилось. Я сломал ей жизнь, которая толком не успела начаться.
Выходит, я ничем не лучше его.
Я поступил с Моллой так же, как мой отец с матерью много лет назад.
Однако она продолжала бороться за меня.
Несмотря на шторм, гребаный пятибалльный ураган под названием «моя жизнь», Моллой была рядом, не ставила на мне крест, хотя сам я поставил его уже давно.
Она понимала меня, как никто.
Принимала таким, какой есть.
Ради меня самого.
Я так долго старался ее оттолкнуть, а когда перестал, все произошло легко и непринужденно. Быть с ней — как дышать. Человек не осознает, насколько важен для него кислород, но, лишившись его, умирает.
Моллой была для меня как воздух.
Была неотъемлемой частью моей жизни.
Без нее все казалось чужим.
Чтобы не потерять ее, я готов был торчать тут до посинения.
Любопытно, если меня запрут на год-два, может, обо мне все забудут? А я последую за мамой, где бы она ни была.
На сеансах терапии мне советовали записывать свои чувства, но, сказать по правде, я не знал, с чего начать.
В голове все перепуталось настолько, что я уже не отличал искренние эмоции от навязанных.
Перед глазами была только она.
Девушка со стены.
118
ЗУБРЕЖКА И ЗАРОКИ
ИФА
«Еще увидимся, Моллой». «Я вернусь. Ради тебя. Ради вас обоих».
— Ифа, хватит считать ворон! Сосредоточься.
Голос Кева вернул меня к реальности. Я подняла голову от тетради, в которой выводила каракули, и обнаружила, что брат, сидящий напротив за кухонным столом, выжидательно смотрит на меня.
— Ты хоть слово поняла из того, что я целых два часа пытаюсь тебе втолковать?
Врать не было сил.
— Нет.
— Ифа, — горестно вздохнул Кев, — тебе нужен аттестат. Ты не можешь завтра на экзамене разрисовать каракулями всю свою работу по английскому.
— Но мои рисунки такие милые, — ответила я, добавив маленький смайлик к своему последнему творению. — Посмотри на этого прелестного маленького паучка в его паутине.
— Уверен, прелестный паучок здорово впишется в детскую, — сухо отозвался Кев.