Взгляды переплетаются в тихом фойе больницы: дверь скрипит, а перед нами ставится загадочная парочка — Леонид Максимович с его подозрительным взглядом и Марией с легкой улыбкой. Курить он пришел, спрашивает он, и в его словах — доля шепота и нерешительности. Это начало обнажает тонкую сердцевину чужого мира, где смерть и надежда смотрят на жизнь из-за уголка....
– Ой, подумаешь, драгоценность! Будем считать, что я сама тебе ее подарила. И ты ужасно рад! Ведь рад, правда?
– Говорю же – не знаю. Странное у меня чувство. И ты тоже – странная девушка. Предложила себя первому встречному.
– Ты не первый встречный, ты мой любимый. И вовсе я не странная, я самая обыкновенная.
– Странная, странная. И имя у тебя странное – Марсель.
– Нет, а чего ты к имени моему привязался, а? Не нравится – называй как хочешь. Хоть горшком, как ты говоришь.
– Да нет… Я уже привык. Пусть будет Марсель.
– Гумберт Гумберт?
– А ты что, «Лолиту» читала?
– Ну да… Я много чего читала. Я вообще долго жила книжной жизнью, никак взрослеть не хотела и в реальный мир входить. Отсюда, наверное, все мои странности. У меня даже друзей настоящих не было. Да и сейчас почти нет. Оказалось, в трудную минуту и помочь некому.
– А как так получилось, Марсель? Вроде книжная жизнь хорошей дружбе не мешает?
– Как получилось, так получилось.
– Так уж и от террора?
– Да. Ты же не знаешь… Это настоящий был террор, стопроцентный. Знаешь, как она маму изводила? У-у-у…
– А за что?
– Да ни за что! За то, что не исполнила ожиданий. За то, что замуж вышла не за принца, а за слесаря Иванова.
– А почему мама не ушла вместе с папой?
– Не знаю.
– Да, видел. А ты, значит, не позволила себя подавить?
– А бабушка меня и не трогала особо. Маму изводила, как могла, а меня не трогала.
– Почему?
– Не знаю.
