В пространстве, где сердца часто звонят от боли, Аня боролась за саму себя. Корней, холодно цепляющийся за последние надежды, молчал, но его взгляд говорил о решимости. Тяжелый душевный бой, где каждый слово имеет значение, вписывался в атмосферу таинственной и напряженной любви....
Когда Ярослав зажег еще пару световых точек, щелкнув выключателями наобум, понял, что она ко всему еще и бледная…
Но красивая. Все равно красивая. Он прекрасно понимал Корнея. И глаза эти… Беззащитные. Большие. Смотрит, будто казни ждет. А тебе сразу миловать хочется. Сколько бы лет тебе ни было. Каким бы черствым и глубоко женатым ни был. А может это все потому, что у него дочки действительно… И очень хочется, когда-то им помочь. Когда-то им, а сейчас — ей.
Девочке, чем-то напоминающей ему Сашу.
Она следила, как Самарский подходит, потом следила, как берет стул, поворачивает спинкой к ее столу, садится вот так, кладет руки на металл… Несколько секунд смотрит, ничего не говоря, потом улыбается.
— Что-то засиделась ты, малышка… Домой давно пора, нет? Ольшанский замучил совсем?
Спросил, как самому казалось, дружелюбно. Но она отреагировала неожиданно — глаза стали еще больше, замотала кудрявой головой, попыталась переубедить:
— Нет. Нет, конечно. Никто не замучил. Я сама. Просто…
Начала, запнулась.
— Если что-то не получается — скажи. Я помогу. Вместе сделаем. Домой пойдешь…"
"Яр предложил, продолжая наблюдать, теперь склонив голову уже в другую сторону… Осознавая, что она действительно будто пуганая немного. Подвоха ждет. Сомневается. Так ведут себя те, кто очень обжегся. Те, кому теперь страшно получить неожиданный контрольный.
Услышала, кивнула сначала, потом отвела взгляд чуть в сторону, задумалась…
Ярослав видел, что глаза наполняются слезами… Она не сразу это понимает, так быстро в себя ушла… А потом снова запрокидывает голову, мотает ею, стирает, пока не пролились.
— Не надо помогать… Все хорошо… Я сама… Я сама все…
Снова лепечет, пытается улыбку вымучить, и даже получается, да только… Его не проведешь.
— Запуталась? — Ярослав спросил, Аня застыла, глядя в потолок. Потом же снова на него… И с каждой секундой все очевидней — очень.
Начинает дышать чаще, ставит локти на стол, прячет лицо в ладонях, плачет…
Не потому, что хочет ему показать что-то, а потому, что… Просто иначе не может. Устала, бедная. Измучила себя. Совсем измучила.
Ярослав встал, пошел в сторону кулера, налил воды, взял коробку с салфетками, вернулся к ее столу.
Этого времени девочке оказалось достаточно, чтобы снова взять себя в руки. Глаза были красные. Нос тоже.
