В мрачном лесу, где дождь бормотал грустную песню, семнадцатилетняя Даша стояла у фонаря. Ее курносый нос искривлялся от холода, как будто пытаясь найти что-то укрыться в сумерках. Этот оазис света заставлял ее сердце забыть холод.
"
"Даша фыркнула, ткнула Волошина в грудь, собиралась обойти с гордо поднятой головой шутника, но где там… Придержал за руку, снова к себе прижал, потянулся уже к уху, не к губам…
— Хочешь, пожалею, Носик? Как утром… Поцелую… В пальчик и не только… И не только поцелую тоже…
Он просто говорил, а у Даши по телу жар и нестерпимое желание одновременно сказать «да» и сбежать подальше — туда, где не будет видно, как краснеют щеки.
Ведь утром получилось замечательно. Впервые после попадания Стаса в больницу настолько хорошо, что Даша забылась.
Даша носилась по кухне, как угорелая.
Стас же… Снова делал вид, что он не то, чтобы особо разговорчив. Если быть честным с собой же, делал это больше по инерции и пользуясь особым положением. Потому что за последний месяц совершил самый настоящий, огромный, рывок в восстановлении речи.
Молча улыбался, следил за тем, как Даша копошится. Когда устал от постоянного мельтешения перед глазами и понял, что задачи раздавать Красновская не планирует, ушел в спальню, взял гитару… Сначала как всегда разыгрывался, потом уже играл. Не заметил, когда Даша перестала греметь кастрюлями, подносами и пиалами, оказалась сначала в дверном проеме спальни, глядя с нежностью и трепетом, потом забралась на кровать за его спиной, обняла руками поперек груди, ногами оплела бедра, прижалась ухом к лопатке, слушая, как бьется сердце… А еще, как он играет… Смотрела в окно, затаив дыханием, потому что там… Первый в этом году снег.
Позволила себе получасовой передых… Который подарил очередное их общее незабываемое мгновение… А потом обернулся еще большим опозданием… И Стас снова был во всем виноват… И самый лучший на свете.
