Вечерний шепот музыки и мерцание стrobоскопов создают атмосферу забытого клуба, где каждая фраза или звук будто провокует возвращение прошлого. Человек чувствует себя необычно: минутное расстройство заменяется внезапным отсутствием времени, как если бы ты оказывался на месте хвоста ящерицы. Этот роман описывает душевный кризис в современной жизни — где каждое действие и реакция приводит к неожиданным взлетам и падениям....
А после под окнами и за дверью началось такое, что стало не до разговоров.
Чтобы не испугать Глеба, мы с Леной сочинили сказку про буйного соседа. Чтобы не оглохнуть от воя сигнализации, закрыли все окна. А когда возле подъезда начался какой-то шум, я не придумала ничего лучше, чем надеть на голову сына свои наушники и включить его любимую музыку.
Это был самый жуткий час в моей жизни. В сравнении с ним даже первая встреча с Шаталовым — давным-давно, в старом кабаке, с толпой похотливых мужиков и группой захвата, — казалась веселым приключением.
К сожалению, сейчас из-за этого страха у всех нас новая проблема.
— Я не совсем доктор. — Пока я пытаюсь вспомнить человеческую речь, подозрительно бледный Шаталов снимает с себя забрызганный кровью медицинский халат. — Вернее, совсем не доктор. — Стягивает с головы шапку. — Но да... я твой папа.
Марк отчаянно трет переносицу и быстро моргает.
Впервые вижу его таким растерянным. Нынешний, он и близко не похож на себя обычного. Не Марк-мать-его-Шаталов, а простой смертный.
— Мама собиралась сегодня рассказать о тебе, — со вздохом произносит Глеб. — Она даже сырники приготовила.
— Сырники?.. — Марк тяжело сглатывает и изумленно смотрит в мою сторону.
— Даже не надейся.
Не могу больше сдерживаться. На глазах пелена из слез. Чтобы не выдать себя, приходится на миг отвернуться и быстро смахнуть с ресниц соленые капли.
— Тебя я кормить не буду.
Из-за плача ответ получается с таким надрывом, словно говорим совсем не о сырниках.
— Я бы сейчас не отказался... от чего-нибудь. — Шаталов трет грудину. Незаметно. Всей рукой, будто это просто прикосновение к ребрам.
— А мама говорила, что ты умер... — добивает нас обоих Глеб.
— Умер?
— От болезни. Я не запомнил какой. Вроде бы что-то с легкими.
Мой мальчик, похоже, и не думает упрощать нам жизнь. Пока я борюсь со слезами, а Шаталов — с инфарктом, этот маленький догадливый гений присаживается на обувную тумбочку и принимается внимательно следить за обоими.
— Твоя мама сказала правду, — великодушно подтверждает Марк. — Я почти умер. Девять лет назад. Это была очень тяжелая... болезнь.
— Но сейчас ты не болеешь?
— Нет. Уже давно.
— Тогда почему не приехал к нам раньше? Сразу после того, как выздоровел. — В голосе сына прорывается что-то незнакомое. То ли горечь, то ли обида, то ли упрек.
— Глеб, родной...
Мне плохо. Нет сил терпеть это напряжение. Пережитое волнение в любой момент может обернуться жестким откатом.
