Я убью тебя, милый — это тихий уголок советской драмы в современной оболочке: сердце застряло в стальном раскладном стуле, звуки магнитофонной музыки затрепыхались в воздухе. Взор Максима, как яичный белок в прозрачной шляпке клюквы, скользнул по моему лицу, а я напряглась, готовясь к худшему....
Начальник вручил мне какие-то бумаги с кучей различных печатей, из которых следовало, что меня освободили досрочно за хорошее поведение и высокие показатели в работе. Оставшиеся два с половиной года в колонии общего режима заменили на год условно.
Наконец открылись двери, и я очутилась на воле. В руках у меня была небольшая замусоленная сумка с мятым тряпьем: видавшая виды юбка, вытянувшаяся шерстяная кофта — все это считалось в колонии вольными шмотками и ценилось особенно высоко.
За воротами я как девочка принялась ловить на рваную варежку крохотные снежинки.
Я вспомнила кислые лица девчонок из своего отряда.
— Эй, подруга! Ты там долго стоять будешь? — услышала я знакомый голос и подняла голову.
У красивой фиолетовой иномарки стояла шикарная дама в длинной норковой шубе.
— Танька, ты, что ли?!
— Конечно, а кто же еще! Кому ты нужна, кроме меня?! Кто бы смог тебя отсюда вытащить?!
— Я думала, у тебя не получится… Прошло почти полтора месяца…
— Это оказалось намного сложнее, чем я думала. Но лишних полмесяца это все-таки не два с половиной года.
Танька подбежала ко мне и принялась целовать. От нее исходил тонкий запах дорогих духов, другой, счастливой жизни…
Танька посмотрела на мою драную сумку и покачала головой.
— Господи, даже не верится, что совсем недавно и я была такой же.
Я тяжело вздохнула. Танька засмеялась, похлопала меня по плечу и весело произнесла:
— Ничего, подруга, не унывай! Все исправим. Главное, что ты жива и здорова.
Мы подошли к машине. Танька села за руль и подмигнула мне:
— Это мне папик купил. В порядке моральной компенсации за отсидку.
