В холодном общежитии серые ночи и жалобные глаза прерываются только на мельчайшие надежды, когда Римма бормочет обещания найти работу прямо сейчас. В этой атмосфере нету места для сомнений — только решительность и стремление к заботе о своей перспективе. И где ты ещё за два дня найдёшь двести кусков? — просит Римма, а Роман несётся на поддержку, говоря о необходимости и надежде, чтобы её работа была важна для неё....
Я привела мысли в порядок и заставила себя хотя бы немного отдохнуть. Потом спокойно собрала всё необходимое для госпитализации.
Семён привёз Настю уже вечером. Сам заходить не стал, отчитался о съеденном ею и уехал. Настю же было не остановить. Она без остановки рассказывала, где они с папой гуляли, что видели и что ели. Как папа строил с ней рожицы и фоткал.
В каждом предложении вот это “папа” было сказано с предыханием и искренним восторгом, а глаза искрились откровенным счастьем.
— Если что — звони, Василина.
— Обязательно.
— Давай, дочь, — треплет он Настю за косичку. — Я пока за чешками, а ты тут слушайся маму и доктора, хорошо?
— Хорошо, — кивает она. — Мне понадобятся белые и чёрные, пап. Чёрные для репетиций, а белый для концертов.
— Найду, — подмигивает он, а потом, махнув, уходит.
Я беру дочь за руку и иду в палату. И понимание, что мы больше не одни, действительно греет и успокаивает, вселяя уверенность, что всё будет хорошо.
22
— Мам, папа не звонил? Он нашёл нужный размер чешек? И белые, и чёрные? — спрашивает Настя, когда я усаживаю её на каталку, а медсестра поправляет горловину операционной сорочки.
Мне стоит колоссальных усилий сдержать дрожь рук и не скатиться в панику и слёзы. Потом поплачу, когда её заберут.
— Звонил, конечно, — киваю и заправляю под шапочку выбившуюся волосинку. — Много-много раз. И чешки купил. Целых три пары, представляешь? Белые, чёрные и серебристые нашёл.
— Они очень редкие! — в глазах малышки вспыхивает огонёк, но я вижу, что ей тоже тревожно, просто детская психика пытается это спрятать.
— Вот и я о чём! — улыбаюсь ей.
— Нам пора, мамочка, — говорит медсестра, заставляя моё сердце застучать быстро-быстро. — Скоро увидитесь.
— Конечно, — киваю, и целую Настю в щёку. Обнимать уже нельзя, на ней рубашечка стерильная. В оперблоке вроде бы должны переодеть ещё в одну, но всё же медсестра предостерегает.
Настя ложится, глубоко вздохнув. Умница моя. Сильная! Не то что я.
Я сжимаю её пальчики и иду рядом с каталкой до оперблока, в который меня уже, естественно, не впускают. И уже у самых дверей замечаю Семёна. Он стоит в наброшенном одноразовом халате и бахилах и, улыбаясь, машет Насте, показывая в руке целых три пары детских танцевальных чешек. Настя улыбается и машет ему в ответ, а потом двери за ней закрываются.
И тут силы оставляют меня.
