В холодном общежитии серые ночи и жалобные глаза прерываются только на мельчайшие надежды, когда Римма бормочет обещания найти работу прямо сейчас. В этой атмосфере нету места для сомнений — только решительность и стремление к заботе о своей перспективе. И где ты ещё за два дня найдёшь двести кусков? — просит Римма, а Роман несётся на поддержку, говоря о необходимости и надежде, чтобы её работа была важна для неё....
Мне кажется, я никогда не смогу даже описать всё то, что в душе творилось, пока я пытался осознать. Это ведь так невероятно — ребёнок! Дочка!
Он такой искренний. Такой эмоционально открытый. Как когда-то. Он ведь ещё тогда, будучи совсем молодым, когда о детях обычно с содроганием думают, как о проблеме, скорее, ещё тогда отзывался о них с восторгом. Помню, как спрашивал, родила ли Карина, как рассказывал о брате-младенце своего друга.
Снова чувствую болезненный укол совести. Не исправить уже сделанного, не воротить, но ведь можно выстроить будущее.
Мы допиваем кофе и возвращаемся в холл перед оперблоком. Здесь полнейшая тишина, и у меня снова поднимается дрожь внутри. Опять никакие слова не идут, поэтому молчим.
А потом вдруг слышится стук колёс, я вздрагиваю всем телом, когда двери распахиваются, и медсёстры вывозят каталку. Бросаюсь к ней, но Семён удерживает меня за руку по знаку одной из них.
— Она спит, — сообщает профессор, вышедший вслед за каталкой.
— Спасибо, — могу лишь сдавленно прошептать и не могу себе отказать сжать маленькую ручку осторожно.
Настю увозят, а я выдыхаю и, наконец, позволяю себе заплакать. Облегчение выходит солёной влагой, жжётся на щеках, но я не обращаю внимания.
Прижимает меня крепко, по спине гладит. Мягко так, нежно, по-родному.
Боже, как мне его не хватало! Как же я скучала!
Всё нутро к нему тянется. Взрывается каждая клетка и вновь склеивается, правильно на этот раз, без боли, к нему стремится.
— Всё хорошо, — шепчет мне в волосы. — Она жива, скоро будет совсем здорова, слышишь?
Слышу. Только слёзы не остановить.
— Скоро на концерты ходить будем, — продолжает негромко.
Киваю ему в грудь, зарываюсь лицом в рубашку, наверное, всю испачкала тушью уже.
— И велик купим, да?
— Да, — наконец голос поддаётся для ответа. — Да.
А потом наши губы встречаются. Как-то сами по себе, как естественное продолжение разговора о нашей дочке.
Поцелуй выходит сладко-солёный. И такой нежный…
Такой нужный.
Мы припаиваемся друг к другу, позабыв, что вообще-то стоим под операционной.
