Автор
В зимних сумерках тихий голос воскрешает давнюю ненависть к холоду. В маленьком, уютном кабинете с пастельными стенами и абстрактными картинами Татьяна Ивановна вызывает на разговор забытую девочку. Здесь нет меланхолии — лишь понимание и тепло, где открывается мир душевных секретов....
— Полагаю, мы в расчёте? — усмехается Савицкий.
— Ты о чём?
— Вадим всё рассказал о той ночи у бассейна. — Гера поворачивает голову к окну, открывая моему взору шикарный вид на его профиль. — Спасибо, что не бросила.
— Угу, — киваю в ответ, не зная, что принято говорить в таких случаях. — Мне ничего иного не оставалось.
— У тебя был шикарный шанс избавиться от меня раз и навсегда.
— Я тебя не понимаю.
— Всё ты понимаешь, Тая! — грубо отвечает Савицкий и, стремительно выпрямившись, снова смотрит перед собой.
— Свалил бы меня в воду, чтобы утонула? — И почему в салоне так мало воздуха?
— Просто прошёл бы мимо. Падать в бездну ты научилась и без меня.
Слова Геры бьют в самое слабое место — в мое влюбленное сердце. Оно скукоживается и моментально сбивается с ритма, а глупые мысли становятся настолько острыми, что прорезают себе путь на свободу.
— Я тебе не верю! — Получается чересчур громко и до боли безнадёжно.
Савицкий хмыкает почти беззвучно и что-то шепчет себе под нос: то ли «правильно делаешь», то ли «плохо меня знаешь» — не разберу.
И слава Богу, что мы почти на месте. Из последних сил сдерживая слезы, прошу Ивана Григорьевича высадить меня чуть раньше: рядом с Савицким я задыхаюсь! Стоит только авто остановиться на обочине, как я стремглав выскакиваю из салона и несусь прочь. В ушах по-прежнему гремит фраза Савицкого «я просто прошел бы мимо», а перед глазами — мутная пелена слез. Наверно, поэтому не замечаю, как налетаю на идущего впереди парня, едва не сбивая того с ног.
— Как же ты мне осточертела, Лапина! — рыком вонючей гиены отравляет сознание Киреев.
Я точно родилась в пятницу тринадцатого! Ну почему мне так не везет?!
— Прости! — Я не готова к новым стычкам с этим уродом и пытаюсь пройти мимо.
— «Прости»?! — кривится Киреев и со всей дури хватает меня своей лапищей за шелковую ткань блузки, бессовестно сминая её возле моего горла. — Ты мне еще за аэрозоль не ответила, сука!
— Отпусти! — брыкаюсь беспомощным цыпленком в руках озверевшего одноклассника.
— Ага! — брызжет слюной Киреев. — Только сначала ты извинишься передо мной как следует, дрянь! Поняла? На колени вставай, Лапина! И проси так, чтобы я услышал!
Озверевший мерзавец с силой тянет меня к земле. Щеки горят огнем от нестерпимой порции унижения. Верхняя пуговица моей многострадальной блузки с треском летит на асфальт.
