В дни последних дней Влада, солнце словно жестоко отмечало его присутствие, ярко светило. За спиной тишину разрывала лишь мелкая техническая чистота ворот колонии №8. Выстроились нагло девять машин — и поперек дороги, и на аккуратных тротуарах. Это было знакомое, но теперь еще более отчужденное зрелище: люди приехали за своим днем....
И тишина зазвенела, надавила на уши, влилась в тело и так вскипятила кровь, что удивительно, как мое тело прямо в тот же момент не сдохло.
Он смотрел. Смотрел мне в глаза без масок. Без щитов. Нет, они были нужны не для того, чтобы обмануть человека перед ним. Он их ставил чтобы, сука, не убить. Ненароком. Своей сутью. А сейчас у он убрал свои маски. И смотрел на меня.
Я сбито выдохнула, чувствуя как мне твердо выцарапывают кривым тупым ножом приговор на душе, сердце, разуме.
— Владислав Игоревич… — голос Спасского.
Я поняла что всё. Поняла глубину смысла этого Руслановского «всё». Но явно бессмертный Спасский снова подал голос:
— Они приехали. Берек и Ильин. Ждут у дома. — Он показал экран телефона. Но Влад не смотрел.
Он с трудом отвел от меня взгляд. Взгляд на бледного Ваню. На бледного бедного Ваню. Осознание в карих глазах. Кивнул и вышел.
Меня правда чуть не вырвало когда они выдохнули.
Поднялась. Спасский попытался удержать. Долгая пикировка, его проигрыш и мое почти безумное «ебать вы твари». Смех. Краткий, на грани отчаяния. Мне было страшно. Не знала куда.
Запуталась в коридорах. Сползла по стене в одном из них. Полумрак обнял и вторгся сквозь кожу. Успокоил, сказал тишиной, что я смогу. Я вывезу. Нахуй все. Я вывезу.
Поднялась, шла шатко. Нужна лестница и на верхний этаж, подальше от них всех, застывших в той столовой в его ожидании.
Но он, решив свои вопросы, настиг меня. Когда до выхода на площадку, где мрак коридора разбивали светящиеся лампочки, обозначающие широкую мраморную лестницу, устланную черным ворсом ковра.
Настиг со спины. Хват за шею. Вжатие лицом в холодную стену, оклеенную тесненным шелком обоями. Резко, быстро, бесшумно.
Рыпнулась, зло выдохнула. Моя рука и мои ногти впились в его кисть, вжимающую меня в стену, как одну из нашкодивших шавок.
Он отстранил руку только тогда, когда я стала почти задыхаться от силы нажатия его пальцев, почти полностью перекрывших кислород, а его кожа вспоролась под моими ногтями и обагрилась его же кровью.
Повернулась, дыша жадно, с ненавистью глядя в полумраке черные глаза. Тело было голодно до кислорода, который он перекрыл и кровь гнала по венам с сумасшедшей силой, стремясь напитать мышцы, кости, и все это жалкое, что содержит душу. Которую он сжирал одним взглядом.
