В Эре милосердия мир вращается вокруг строителей — от нищих рабочих до опытных специалистов. Объявление затачивает: "Пока сиди, слушай, набирайся опыта". Глеб Жеглов, манящий и забывающий обо мне так же легко, как оставил меня в стороне старый плакат: "Экономя электричество, ты помогаешь фронту!". Эта унылая обстановка становится фоном для масштабной драмы, где каждый шаг и каждое слово могут перевернуть мир....
Похоже, «Эра милосердия» относится к циклу. Ниже — другие найденные книги этой линии.
— Глеб, мы его не можем перепутать? Ну, за другим погнаться? Мы ведь его в лицо не знаем — только по словесному портрету…
— Знаем, — твёрдо кивнул Жеглов. — Есть у меня человек, который его знает… Всё, оперативка закончена. Тараскин и Пасюк, на выход!
Через минуту после них ушёл Жеглов, а потом и мне отворил дверь своим костылём-рукоятью Копырин:
— Давай, старшой, ни пуха тебе, ни пера, — сказал он мне вслед и хлопнул по спине.
Я отдал гардеробщику свой плащ, потрогал локтем пистолет в боковом кармане, причесался перед зеркалом и поднялся по четырём мраморным ступенькам в зал.
— Добрый вечер, добро пожаловать…
Я даже удивился — чего это она так обрадовалась моему приходу? И тоже ей приветливо сказал:
— Здравствуйте, давненько я не бывал у вас…
Бровки у неё белые, выщипанные, подведённые, крендельки шестимесячной аккуратненько выложены под сеточкой с мушками.
— Что желаете выпить? Коньяк, водка, ликёр, коктейль, пунш?
И спрашивает негромко, доверительно, будто о секрете между собой мы сговариваемся и она мне тоном своим даёт понять, что никому не разболтает, нигде не проговорится, что я у неё в баре выпивал.
— Вы мне кофе пока налейте и меню дайте, — сказал я ей тоже по секрету.
— Меню в обеденном зале, а у нас карточка, — сказала она не очень обрадовано.
"— Ну карточку давайте, — покладисто кивнул я.
Она ушла варить кофе, а я стал оглядывать каждый стол в отдельности. Прямо передо мной, слева от входа, торцами к окнам стояли четыре стола и к ним были приставлены диваны с высокими спинками, так что сидящие за столом будто в купе поезда находились — их никто не видит, и они ни на кого не смотрят.
