В холодных лабиринтах Минска он чувствует себя незнакомым гостьем. Жизнь, казалось бы, сворачивается вокруг него, а мысли бьются о стену решимости. Куда ни шло — враги идут на новый шаг, будто сглаженные струны скрипки. Эта книга держит сердце за горло, пока не разгадаешь тайну его присутствия в столице....
— Кто из нас поэт? — хмыкнул я.
— Все мы поэты. Ну вот и поможешь мне в этом деле поэму написать для абвера. Знаю я одного хорошего парня. Племянника заместителя наркома путей сообщения.
— Большая величина.
— Думаю, немцы с тобой согласятся… Поехали, присмотримся к человеку.
Глава 10
— У тебя больше нет ни имени, ни фамилии, — сказал майор Вебер Кургану на прощание. — Отныне ты агент Ящер.
При зачислении в разведшколу каждому слушателю присваивалась кличка. Называть свою настоящую фамилию и расспрашивать об этом других категорически запрещалось.
Новоиспеченный агент абвера Ящер на три недели оказался в проверочно-подготовительном лагере в Латвии. Нечто среднее между тюрьмой и военным лагерем. Ни секунды свободной. Постоянная накачка о благости национал-социалистической идеологии — как жиды и плутократы довели мир до последней черты, и только цивилизационная миссия Германии не дает миру скатиться в эпоху варварства. Еще был краткий курс введения в методы разведывательной и контрразведывательной работы.
Попавшиеся на провокации или доказавшие свою полную неспособность к учебе отчислялись и направлялись в «гехаймнистрегерлагеря» — специальные лагеря, где посвященные в методы работы немецкой разведки были изолированы от остальных военнопленных. Там оказалось не меньше трети потока.
Потом была разведывательная школа в той же Латвии, в тихой дачной местности на берегу Рижского залива. Огороженная забором, правда, без колючей проволоки, большая территория. Дощатые бараки, плац, учебные классы. В городок, что был рядом, выход запрещен, хотя по самой территории слушатели передвигались свободно.
Там обучалось полторы сотни слушателей, разбитых на группы по десять человек. Готовили диверсантов и разведчиков раздельно. Наиболее башковитых и технически подкованных, а также бывших связистов Красной армии, определяли в радисты.
Курган с точными науками никогда не дружил и руками ничего делать не умел. «Пусть конечностями лошади работают — у них же копыта», — не раз повторял он. Правда, пришлось в лагерях потолкать тачку, но выше этого он не поднялся. Зато обладал склонностью к языкам и гуманитарным дисциплинам.
