***
В Джосмаэле царило оживление, я бы даже сказал, что оно было радостным, но сам не испытывал ни капли счастья, даже лёгкого волнения не было в моей душе. С момента захвата Лар-Карвен прошёл месяц. Нестерпимо долгий месяц, проведённый в странных, отвратительных хлопотах: сжечь тела, привести замок в порядок, очистить сажу и копоть, собрать вместе всех советников и представителей аристократии. Они косились друг на друга бешено и зло, и непременно вцепились бы друг другу в глотки, если бы только я не присутствовал между ними ледяной глыбой.
На деле, мне было плевать, что они сделают друг с другом, однако же моё присутствие странно отрезвляло их и не давало идти против моей воли, которую, кстати говоря, я ещё не оглашал. Но они понимали, что прежней жизни пришёл конец. Голова раскалывалась от долгих бесед, что я проводил с вампирами, дроу и великанами, ведьмами и иными не слишком приятными существами. Светлых я не приглашал чисто из принципа, зная, что они будут против, и это совершенно не будет способствовать моей задумке.
И именно тогда это было мне совершенно ни к чему. Я знал, что сейчас не время для мягкости и жалости, сейчас я собирался надеть на них строгий ошейник, держать в ежовых рукавицах, пусть это и было отвратительно для меня.
Сейчас главная площадь была заполнена ими до отказа. Многие влезли на крыши, чтобы видеть всё чуть более ясно, нежели другие. Из замка тоже выглядывали с особым любопытством и тщательностью. Аэлирн был облачён в чёрные текучие просторные одежды, и его лицо было скрыто вуалью.
Для него случившееся с Виктором было едва ли не более сильным ударом, чем для меня, и сейчас он желал носить траур. Он восседал по правую руку от меня, безмолвный, холодный и пропитанный болью. Я хотел быть с ним, разделить с ним бремя, но пока что не мог себе то позволить. В этот день я с особой ненавистью облачился в белоснежную рубашку и брюки, затем скрыв их чёрным камзолом, плащом и сапогами. Переплавленные венцы Светлых и Тёмных сейчас слились в один, тёмный, тяжёлый, но пока что он лежал передо мной на небольшом возвышении, открытый взглядам всех желающих.
По левую руку от меня неловко притёрлись Валенсио и Годвир, стараясь делать вид, что не замечают друг друга вовсе. Часы пробили полдень, и я медленно поднялся из своего кресла. Тишина опустилась на площадь резко, точно особый купол, и я благодарно кивнул. Передо мной был эшафот, на котором грозно высился палач рядом с плахой.
