В бесконечной тьме Кануны – единственное мерцание белого света, который кажется разводящимся пламенем. Но чем дальше наlookываешься, тем больше ощущается невидимая сила, пытавшаяся увести тебя в бесконечность. Носопырь мчался по неизвестному пути, ища начало света среди черной тьмы – лазурного дыму, который словно гасил его ярость....
Ноги ее мелькали в кочкарнике, руки вскидывались будто от ветра. Ни одна ветка не хлестнула по раскрасневшемуся лицу. Рассветный туман еще плавал над озером, когда девка тихонько уселась в отцовскую лодку. Припомнив Николу-угодника и перекрестившись, она переправилась на залесенский берег, спрягала в мох весло и побежала к деревне."
"Не однажды в темные, обычно грозовые ильинские ночи они гуляли с Верой в этой деревне. Были тут и дальние родственники, которые гостились с Мироновыми, но сегодня Палашка тайно, задами, обогнула знакомую загородку.
В почти пустой и довольно обширной избе пахло чем-то печеным, то ли калачами, то ли шаньгами, на коричневых стенах тут и там висели какие-то корни, пучки ромашки, зверобоя и других неизвестных Палашке трав.
Она стояла у двери, забыв поздороваться, сердце екало все чаще и чаще.
— Вижу, вижу, матушка, пошто ты пришла, вижу, девонька, знаю… — услыхала Палашка будто сквозь дремоту и разглядела широкую в кости, но совершенно сгорбленную старуху. — А зря ты и пришла, девонька, зря, золотая. Приворотила его иная несметная сила, силушка злая.
— Ой, баушка…
Палашка охнула и вся затряслась, пытаясь поклониться старухе в ноги, но та проворно подхватила ее под руку:
— Что ты, матушка, что ты, милая, встань! Ну-ко вот иди да сядь на лавоцьку-то.
Девка напряженно вслушалась в слова старухи, утерлась и глубоко вздохнула:
— Подсоби, баушка… Век буду бога молить.
— Чем пособлю-то, матушка? Не под силу мне… Пришли, девушка, коротенькие времена, подвинулись с мест челые чарства. Ты не Евграфа ли Миронова доци?
— Евграфа, — отозвалась Палашка, развязывая кончик платка с полтинниками.
— Вот, девонька, и не развязывай, отступись… Оставь при себе денежки-ти. Не надобны.
Палашка едва не взревела в голос. Старуха Миропия-прогонная дважды погладила ее по голове своей сухой и холодной рукой. Потом шепнула на ухо: «Не реви-ко, постой». Проворно сходила в сенцы, видимо, запереть ворота, перекрестилась и, шепча что-то свое, ушла в куть, за перегородку.
