В бесконечной тьме Кануны – единственное мерцание белого света, который кажется разводящимся пламенем. Но чем дальше наlookываешься, тем больше ощущается невидимая сила, пытавшаяся увести тебя в бесконечность. Носопырь мчался по неизвестному пути, ища начало света среди черной тьмы – лазурного дыму, который словно гасил его ярость....
Придешь домой-то, увидишь суженого, сунь ему в карманцик какой, поближе к серчу… А в гости-то пойдешь, к нам-то в Залесную, возьми, матушка, не забудь ленку повесмице.
— Не забуду, баушка…
— Ну, иди с богом.
Палашка, окрыленная новой надеждой, почти бежала до самого озера. Березовый уголь с наговорной силой она завязала в другой конец платка, она бежала еще быстрее, чем утром…"
"Ветер шумел в нематерых и редких болотных сосенках. Глухая тетерка напугала Палашку, тяжело поднявшись с брусничного мха. Палашка остановилась, ей показалось, что на озере кто-то кричит.
Палашка нашла весло, вскочила в лодку и начала выгребать на глубь. Казалось, что лодка почти не двигалась. Девка гребла что было мочи. Крик долетал со стороны глубинных каргачей, где с весны, в нерест, мужики ловили сорогу. Там из воды торчали концы многометровых жердей, едва сдерживаемых жидким илистым дном. Каждую весну их кренило и вымывало волной, мужики ежегодно опускали новые жерди.
… Сопронов качался в водяных валах на тонком конце жердины-каргача. Конец этот то уходил под воду вместе с Игнахой, то опять показывался поверх волн, и тогда Игнаха отфыркивался и кричал. Но он уже не мог и кричать… Палашка подгребла к каргачу, Игнаха, вращая глазами, взмахнул рукой и вновь ушел под воду.
— Отчепись! Отчепись, Игнатей, от каргача-то, — кричала Палашка. — Да держись за крайчик-то! Ой, господи…
В любую минуту он мог перевернуть и эту лодку, но Палашка, не замечая опасности, все кричала ему. Наконец он отцепился от конца качающейся жердины и обеими руками впился в борт.
