В бесконечной тьме Кануны – единственное мерцание белого света, который кажется разводящимся пламенем. Но чем дальше наlookываешься, тем больше ощущается невидимая сила, пытавшаяся увести тебя в бесконечность. Носопырь мчался по неизвестному пути, ища начало света среди черной тьмы – лазурного дыму, который словно гасил его ярость....
Но он знал, что и здесь тоже не предвиделось ничего хорошего. Ему еще в поле сказали, что уездная, а теперь районная тройка по чистке уже обосновалась у Митьки Усова. На магазине, пришпиленный кнопками, висел метровый кусок обоев с фамилиями членов ячейки. «Все на чистку!» — красовалось внизу.
И сразу стало не по себе.
«Хоть бы чаю успеть попить», — подумал Микулин. Стараясь не попасть кому-нибудь на глаза, он привязал повод уздечки к лошадиной ноге и пустил кобылу пастись, а сам юркнул в незапертые ворота Гривенника.
"В избе никого не было. Он налил в самовар воды, наложил углей и зажег лучину. В железной трубе враз зашумело пламя. Но, кроме чугунка вареной картошки и хлеба, в залавке у Гривенника ничего не было. Микулину волей-неволей пришлось идти в лавку. Он поздоровался, купил полфунта постного сахару и две ржавые селедки. Его пропустили без очереди, но зато с головой закидали вопросами:
— Миколай да Миколаевич, говорят, и каперацию закрывают. Правда ли?
— Врут!
— А чево это значит дифа… диференция-то какая-то? Я насчет паевых-то.
— Говорят, и налогу прибавка?
— Пуля это!
— А стоит ли озимовое-то сиять? Говорят, все отымут, всех в коммуну загонят.
Микулин отбояривался где шуткой, где всерьез, пробовал выбраться, но люди окружили его:
— Ты погоди, погоди, Миколаевич.
— Чево, и тебя чистить-то будут?
— Он не мерин, чего его чистить.
— На шесть часов! Чистка-то!
— Ну а эти, которые чистят, сами-то оне чистые ли?
— А ты чего, баню хошь затопить?
— Чистые не чистые, одна благодать.
— У рыжего-то… и ноги в ботиночках.
Микулин сразу сообразил: приехал Яков Меерсон. Председатель выскочил из лавочной давки. Самовар кипел, весь в пару. Гривенника все еще не было дома. Не успел Микулин нарезать хлеба, как прибежала Степанида-уборщица:
— Миколай Миколаевич, требуют!
— Та ска-ать, это… скажи, что сейчас иду, — Микулин пожалел, что не запер ворота. Степанида ушла за лошадью. Он поел и на скорую руку, обжигаясь, выпил стакан жидкого чаю.
У исполкома стояла отпряженная милицейская бричка, лошадь Скачкова хрупала завядшим клевером. «Так… и Скачков тут. — Микулин покашлял. — А кто третий-то?»
Третьим членом комиссии был некто Тугаринов, еще без должности, присланный из области на укрепление руководящего районного состава.
