Последний месяц уходящего года подарил Ренну первые снегопады. Серый рассвет омрачен был лишь первыми хлопушками в виде белой пудры, которые кружились над городом. Я одна из первых на улицах, и по-детски радуюсь оставлять свои следы на чистой снежной глади.
Сломав печать, я долго не могла прочитать несколько написанных в послании строк, потому что буквы прыгали перед глазами и роились, как настоящие пчелы. Но в конце концов они сложились в слова."
"– Его величество выражает соболезнования, – сказала я и не узнала собственного голоса – как будто говорил совсем другой человек, не имевший к этой истории никакого отношения. – Милорд граф умер, сюда везут его тело, чтобы похоронить в семейном склепе.
Окна были затянуты чёрной камкой, и зеркала занавешены. У меня не было чёрного платья, поэтому я встречала тело мужа в красном домашнем платье, набросив на плечи чёрную шаль, которую одолжила мне Барбетта.
Реджи ходил рядом со мной, но не заговаривал. Да я бы ему и не ответила, потому что мною овладели неимоверная усталость и безучастие. Хотелось лечь и забыться, освободиться от всего – от душевной боли, от обязательств, от мысли о несбывшихся надеждах. Я ошиблась – милорд не разгадал моего знака. И я оказалась причастной к его смерти. К смерти человека, которого полюбила впервые, всем сердцем и навсегда.
Удивительно, но мое сердце не испытывало боли. В нем теперь была пустота. Как будто от Бланш осталась одна оболочка, которая двигалась, произносила слова, но душа улетела, оставив тело. К чему теперь жить? Видеть лицо Реджи, который с трудом сдерживал злую радость, оттого что его план, наконец-то удался – был исполнен моими руками. Я стала его сообщницей, соучастницей убийства.
Зачем теперь жить? Но оставалась Гюнебрет. Только она удерживала меня от богопротивного, отчаянного шага.
Закрытый гроб привезли к полудню. Я вышла встречать похоронные сани, и Реджи услужливо поддерживал меня под локоть.
Король отправил десять гвардейцев и десять монахов сопровождать в последний путь его верного подданного. Лица всех в знак глубокого траура, скрывали капюшоны. Мне тоже полагалось надеть вуаль, но вуали у меня не было.
Один из монахов встал на моем пути, когда я подошла к гробу.
– Лучше не открывать. Тело начало быстро портиться. Это зрелище не для женских глаз.
Я поспешно отступила. Но не потому, что испугалась увидеть труп. Просто всплеснула последняя надежда, что на самом деле Ален жив. На самом деле гроб пуст, а сам граф скоро появится, чтобы освободить нас.
Гроб пронесли в часовню и поставили у алтаря.
