Последний месяц уходящего года подарил Ренну первые снегопады. Серый рассвет омрачен был лишь первыми хлопушками в виде белой пудры, которые кружились над городом. Я одна из первых на улицах, и по-детски радуюсь оставлять свои следы на чистой снежной глади.
Пройдет время, Ален захочет жениться снова, и кто знает – вдруг следующая жена окажется идеальной сообщницей для Реджи? К тому же, Гюнебрет… С моей гибелью она станет всего лишь нежелательной свидетельницей предательства Реджи. И тогда он точно убьет её.
Нет, я должна придумать что-то другое.
Прозрение пришло неожиданно, и у меня даже задрожали руки от волнения и душевного напряжения.
Он должен понять, он увидит – и поймет.
Я залила конфеты в формы и поставила охлаждаться.
– Через час они будут готовы, – сказала я Реджинальду.
– Ты молодец, – он тепло мне улыбнулся. – Теперь можешь отдохнуть. Слишком много на тебя свалилось за последнее время.
В понимании Реджи, отдыхом было моё заключение в собственной спальне.
– Я очень рад, Бланш, что ты приняла разумное решение, – сказал он, проводив меня до комнаты. – Здравомыслие никогда тебе не изменяло, за это я тебя люблю ещё больше.
Кивнув в ответ, я молчала, сложив на животе руки и ожидая, когда Реджи уйдет. Он и в самом деле ушел, я услышала его голос, когда он распоряжался об охране для меня.
Теперь мне оставалось только молиться и ждать спасения.
Несколько дней прошли, словно в кошмарном сне. Меня выпускали из комнаты, и Реджинальд самолично сопровождал меня везде и всюду, ревниво оберегая от внимания слуг. Когда я заговаривала про падчерицу, он кратко отвечал, что пока я послушна, Гюнебрет жива. Когда же я начинала разговоры о том, что лучше бы ему покаяться и оставить злые дела, Реджинальд смотрел на меня насмешливо и советовал вернуться к хозяйственным делам, как и подобает женщине.
– Ты ведь не каноник, Бланш, – говорил он. – Поэтому оставь проповеди. Не забудь сказать слугам, что леди Гюнебрет отправилась погостить в Ренн, с разрешения милорда графа, и вернется нескоро.
К исходу недели моё душевное волнение достигло пика. Я даже не могла молиться и всякий раз вскакивала с постели, когда слышала во дворе голоса или скрип полозьев. Но граф не ехал.
Однажды утром, когда я ещё не успела причесаться, в комнату постучали, и Барбетта произнес: «Миледи, откройте».
Я бросилась к двери и распахнула ее. За порогом стояли управляющий, Барбетта, еще несколько слуг и Реджи. Лица у всех были торжественно-скорбные, и управляющий протянул мне свиток, перевязанный черным шнурком с новенькой печатью. Я осмотрела печать. На ней был королевский знак – три стилизованные пчелы.
