Когда кристал взрывается с такой силой, что ни один человек не в состоянии его увидеть или прикоснуться к нему — это еще большая трагедия. Он жжет, причиняя невыносимую боль. Единственный способ спрятать этот алмаз — перекроить его в десятки подобных, но из стекла и распределить по всему миру, чтобы никто не мог его найти....
Всегда проще списать собственные проблемы на физиологию. Не сам я во всем виноват, а природа все так устроила, что обе ноги у меня правые, обе руки левые, изо рта словесный мусор сыплется, в пузе котлеты теряются, а в нос козявки заползают.
– Ага, отчасти. С четырнадцати до двадцати одного – время, когда у человека начинает выпирать собственное «Я». «Я хочу», «я могу», «я считаю». Не просто выпирает, а из ушей лезет. В более зрелом возрасте «Я» несколько втягивается, запинываемое обстоятельствами, зато начинает выпирать животик, – назидательно изрек Хаврон, хлопая себя по тому, что нависало у него над ремнем.
– А если «Я» не втягивается? – спросила Зозо.
– Не втягивается – превращается в запущенный злокачественный эгоизм, а это уже кирдык.
– Ты совсем не жалеешь Мефодия! – произнесла Зозо надрывно.
Где женщина не берет умом, там берет интуицией. Где не берет интуицией, там подтапливает слезами.
Эдя прочистил уши пальцами, точно не до конца веря, что в действительности это услышал.
– Кого жалеть? Мефа? Запомни раз и навсегда: мальчиков не жалеют.
– Тебя вот мама жалела! – наябедничала Зозо. – Жалела, жалела, жалела! А ты на голове у нее прыгал как на батуте!
Хаврон самокритично обозрел себя в зеркало.
– И что выросло? – спросил он. – И вообще я теперь все чаще думаю, что это несчастных надо жалеть. А несчастненьких – пороть.
– А пороть-то зачем? – удивилась Зозо.
– Ну как? Тогда в половине случаев они перестанут притворяться несчастными. В другой же половине – действительно ими станут, и тогда жалость сделается оправданной.
– Профессиональные несчастненькие – это как?
– Ну помнишь свою рыжую подругу, которая немецкий преподает? Нина? Надя?
– Нина, – ответила Зозо.
– Она никогда не скажет «мы поедем на машине на дачу», но «мы поедем на нашей старенькой рассыпающейся машинке в наш бедненький сарайчик». Через двадцать минут общения ты чувствуешь себя затюканным и кругом виноватым.
Зозо была как всегда великодушна.
– Ты просто завидуешь, Хавронище! У нас нет ни машины, ни дачи. Вот мы и не можем на них жаловаться.
