Ну, а вот Степан уже ступает по мостовой: носок в разные стороны, лицо искривленное улыбкой. Он суетится, бросается взглядом из окна на прохожих, словно надеясь зацепиться за какой-то смысл в этой рутинной быденщине. Вот он берёт котомку — хрустит деревянные створки и начинает свой очередной путь. А вокруг... всё как всегда: тихий лес, выцветшие деревья и непривычно звонкие голоса ночью....
Подумал Степан, права Марья Тимофеевна, ему сейчас не уйти далече, да и не в чем, и не с чем, вот ведь какая оказия! А за зиму… может кому в работу пойдёт, двор заготовить, али сработать что по плотницкому-то делу. Хоть чуть денег заработать, на что в дорогу отправляться!
– Благодарствуй, матушка, что не гонишь, – кивнул Степан, – Сделаю, как сказываешь. Вот и тебе чем подмогну, зиму-то зимовать.
Осень хорошая выдалась в том годе, Степану нравился и лёгкий морозец, который быстро сковал сырую грязь, распутица была недолго.
Через три дня они с Марьей Тимофеевной собрались на ярмарку ехать, ему было почему-то немного боязно покидать двор… и ехать мимо болот, мимо той страшной топи…
– Стёпушка, – позвала бабка Марья, только вернувшаяся с Погребцов, – Поди сюда, родимый, чего скажу. В Погребцы поезжай, коли силы в себе чуешь. Там у Настасьи Крупиной на дворе надо кой-чего сработать по плотничьему-то делу.
– Благодарствуй, матушка! – обрадовался Степан и поспешил собрать в ящик инструменты.
Степан погонял Рыжуху и ехал по тряской полузаросшей дороге до Погребцов. Осенний прохладный воздух терпко пах опавшей листвой, мхом и грибами. Утренний заморозок чуть попустил, Степан глядел на укутанное плотным одеялом серых облаков небо и думал, кабы дождя не случилось. Закутавшись в зипун Ивана Михеевича, чуть перешитый на Степана Марьей Тимофеевной, путник оглядывал кусты калины, окроплённые ягодами, словно капельками крови и вспоминал, что сказала ему Марья Тимофеевна:
– Настасья-то Крупина, вдовая она.
