Ну, а вот Степан уже ступает по мостовой: носок в разные стороны, лицо искривленное улыбкой. Он суетится, бросается взглядом из окна на прохожих, словно надеясь зацепиться за какой-то смысл в этой рутинной быденщине. Вот он берёт котомку — хрустит деревянные створки и начинает свой очередной путь. А вокруг... всё как всегда: тихий лес, выцветшие деревья и непривычно звонкие голоса ночью....
– Вот, это моего мужа струмент, им он дерево резал, – Марья Тимофеевна любовно погладила кожух, – Что-то купил, что сам придумал да заказывал в городе мастеру, а вот эти, вишь, с витыми-то ручками, ему барин один уездный с самой неметчины заказывал. Барин-то ехал куды-то через наши края, я ещё тогда молодая была, только и вышла за Ивана, а у нас на двор такая бричка диковинная прикатила с важным господином. Приветили гостя как полагается, а он и говорит – видал работы, искал того мастера, что сработал, в селе указали на тебя, Иван Михеевич.
Степан по одному доставал отточенные умелой рукой инструменты, осматривал, пробовал кончиком пальца. Хотелось опробовать в деле, но он не знал, можно ли…
Меж тем бабка Марья растворила сундук и достала обёрнутую вышитым рушником книжицу.
– Вот, погляди, – Марья Тимофеевна положила книжицу перед Степаном, – Тут работа описана, как резать, какие узоры делать, и про древесину, и про струмент.
– Матушка, да как же?! – у Степана ажно сердце зашлось, – Как же – так вот и отдашь? Ведь память какая тебе о муже…"
"– То и дело, что память, – чуть нахмурившись ответила Марья, – А что от памяти толку, когда она в сундуке заперта? У нас в семье никому не к душе такое ремесло.
