Ну, а вот Степан уже ступает по мостовой: носок в разные стороны, лицо искривленное улыбкой. Он суетится, бросается взглядом из окна на прохожих, словно надеясь зацепиться за какой-то смысл в этой рутинной быденщине. Вот он берёт котомку — хрустит деревянные створки и начинает свой очередной путь. А вокруг... всё как всегда: тихий лес, выцветшие деревья и непривычно звонкие голоса ночью....
Орудовал там, а сам всё думал… как уйти ему, как оставить названую матушку… спасла его, столько сил положила, вот теперь, когда сама приболела… как бы она управилась, кабы его рядом-то не оказалось? Жалко её покидать…
Заболела душа, может статься, и его матушка родная так вот теперь одна… и воды подать некому, ведь и ей годов уж не мало, коли жива! Застучало сердце, хоть разорви его пополам! Поднял Степан глаза вверх, где плыли по небу серые тучи и гнал злой осенний ветер своё стадо.
– Степан! – кричала вернувшаяся с деревни бабка Марья, – Ты что там, застыл? Али забыл, что на ярмарку нам надобно? Давай-ка, спускайся, сбираться начнём.
Как Господь управит, решил Степан, оставляя свои горькие думы, зима ещё впереди, и спасибо, что есть где её зимовать, где голову преклонить да душой согреться!
На ярмарку поехали затемно, когда ещё даже заря не занялась, Степан вывел Рыжуху и запряг в гружёную телегу:
– Терпи, Рыжуха, терпи, родимая! А вот на ярмарке сахарку тебе дам!
Ярмарка в большом селе Богородское, что от Погребцов верстах в двадцати, а то и больше, только ещё начинала просыпаться, когда приехали Марья Тимофеевна со Степаном.
– Вон туда вставай! Мы с Иваном, когда он жив был да бондарничал, завсегда там становились, вот опосля и я… Я не каждый раз езжу, иной раз и без надобности. А в этот год и мёду довольно, да огород дал урожаю, слава Богу! А нам с тобой столько-то и не надобно, вот продадим, авось чего и выручим.
Расцвела ярмарка товарами, Степан и оглянуться не успел, как запестрели в толпе покупателей цветастые женские платки, зазвенел заливистый смех ребятишек возле торговца свистульками. Удивился, когда только и успевал подавать Марье Тимофеевне туески с мёдом, торговля бойко шла – покупатели то и дело приговаривали что этот мёд лучший, они на ярмарку за тем и шли. Да ещё и переторговать друг друга пытались, когда уж немного совсем такого товару оставалось.
– Ну вот и ладненько, – поправляя свой платок, говорила Марья Тимофеевна, – И веники наши мы с тобой пристроили, вон, гляди – Толоконников-то со своими так и стоит, никто не берёт. А ведь городской-то банщик дважды мимо шёл, да что-то морщился.
– Так у него веники голые, – заметил тихо Степан, – Вот и не берёт никто. Либо собирал не так, либо сушил не по уму.
