Нетленные страсти и коварные игры в кругу бранных друзей — вот что ждет читателя в мире "Каторжника". Проникаясь невинностью простого народа, но проникновенно описывая грязь его смертоносных дел. В этой книге судьба не знает границ и понятий справедливости — только честь и верность, как за пределами закона, так и в нем....
Один солдат, новобранец из Тамбова, вечно стоявший на часах у амбаров, шибко тосковал по дому. Фомич с ним заговорил про лето, про реку Цну, а бывший солдат Софрон — про нелегкую долю служивого. Скоро мы поняли: душа у парня мягкая.
— Не пойдет с нами, но в нужный час может отвернуться, — приговорил Фомич.
Отлично. Это уже немало!
Другим делом было устроить волнения, что смогли бы отвлечь внимание надзирателей и конвоиров. Из барака в барак пошла молва: готовится буча. Слух этот пожаром пробежал. Мы разговаривали тихонько, аккуратно, намеками, с теми, кто здесь надолго и кому доставалось от администрации, с тем, кто с ней не связан.
Уже вскоре разговоры эти дали свои плоды. Порой приходили и те, кого мы не звали.
Наш башкир, Сафар, ловко прятал хлеб, под одним из камней вырыв тайник. Захар тайком изготовил снегоступы — без них по заснеженной тайге и версты не пройти. Изе Шнеерсону было сказано избавиться от всего тяжелого товара, закупив поболее продовольствия, и быть наготове.
Владимир Левицкий, пристроенный писарем в конторе, по моей просьбе спер там осьмушку бумаги и нацарапал план — схематичный, примитивный, но с главными пунктами: где застава, где просека, казачий разъезд.
Я решил, что пора поговорить с ним начистоту. Снова пришлось умаслить охранника, чтобы попасть в его каморку.
Левицкий встретил меня настороженно. После бунта и расстрела атмосфера на прииске была тяжелая.
— Серж? Опять вы? Что-то срочное? — спросил он, отрываясь от бумаг.
— Можно и так сказать, Владимир Сергеевич. И важное, — сказал я, понизив голос. — Мы уходим. Готовим побег.
Он побледнел.
— Побег? Сейчас? Зимой? Вы с ума сошли! Это верная смерть!
— А оставаться здесь не смерть? — усмехнулся я. — Вам сидеть пятнадцать лет. Пятнадцать лет на Каре! Вы верите, что доживете?
Он молчал, глядя в стол. Его руки слегка дрожали.
— Здесь нет будущего, Владимир Сергеевич.
— Но… куда бежать? Как? Я… я не приспособлен к тайге, к лишениям… — Голос его дрогнул.
— Никто не приспособлен. Но лучше умереть свободным в тайге, чем рабом на руднике. С нами Сафар — он знает лес. Фомич и Захар — опытные бродяги. И другие. Вместе мы справимся. Или погибнем вместе.
